Зима на цыпочках прошла. Книга лирики

Косые струи длинных линий

Косые струи длинных линий

в холсты уверенно ложась,

настроят творчества будильник

на ненасытность слова джаз.

В нём ритмы вечно с горлом спорят

до крови, ветреной слезы

и изгибают волны моря

во здравье детской железы.

Здесь саксофон горластый кормщик,

а пианист как шалопай,

он пальчиком бемоли морщит

с ударником их ставя в пай.

А вот в октаве рифмы полдник

тромбон с трубою льют огонь,

ритм – группа это главный модник,

но управляет всем ладонь.

Свеча органная взбесилась,

мерцая, полыхнет сполна,

то пыхнет к звёздам звука сила,

ведь музыка стиха вольна.

Препоны, времени законы

закрыть пытались полынью,

но подавало время звоны.

За то и рюмочку налью.

Опять звонок в пустой квартире

Опять звонок в пустой квартире.

К дверям бегу полуодет,

в глазок – там будто в старом тире,

ночной греховный силуэт.

Где тело, где душа – не знаю,

что надо путнику, спроси,

а за окном всё стонут стаи

в нём снежный полог у Руси.

Во снах приметы хороводят,

что чёрный скажет человек,

ужель машины и поводья

поскачут, догоняя век?

Где подлинник? В клавиатуре,

иль в виртуальной темноте,

в грехах, что прячутся в натуре

на нотном стане в наготе.

Созвездья прячутся в корзинке,

как озаренье – апельсин,

он новогодний дар кузине

и киви жесткий лик ворсин.

Всё это юг, морские звуки,

под одеялом степь в аршин,

но волны тянут к горлу руки,

но в этом мире я один.

Грузинки речь, ужель Марина

черты забытые листал,

киндзмараули – вспомнил вина,

и гор высокий пьедестал.

Они под небо в белых кручах

и время им лишь для морщин,

а гордость здесь дыханье, участь

среди седеющих руин.

Я помню оторопь кувшина,

Куры звенящую струю

и звон монет, как у алтына,

подвесок женскую судью.

Ты обольстительно спокойна

в глазах темнеет синева,

твоя фигура нежно стройна

в ней безрассудность колдовства.

Но кто – то дышит прямо в двери

звонок набухший в ухо вшит

под утро в снах всплывает ересь,

а вот сознание молчит.

Опахнуло опалом кристаллы

Опахнуло опалом кристаллы

что наутро на левой руке,

золочёный, но кажется талый,

солнца луч на дремотной щеке.

Дали будто в окошко стучали,

шубки белой подсполз материк,

у сосульки звенели печали,

в ней весенний запрятался крик.