Либретто для жонглера

Визиты вежливости для меня нож острый, письма, телефонные звонки, поздравления с праздниками и семейными датами – тоже; поэтому все обидчивые на меня уже давно успели обидеться, а остальные просто сочли меня человеком, потерянным для клана, затерявшимся где-то в вавилонских лабиринтах, и даже мои родители, кажется, окончательно смирились с тем, что я иногда месяцами не даю о себе знать, и даже на Рождество могу приехать в последний день рождественской недели, а то и не приехать вовсе.

Понятно, что я не стал отвечать на это письмо и решать ничего, по своему обыкновению, ничего не стал, предоставив родне расценивать моё молчание как согласие или как невежливый отказ, как им угодно.

Кто его знает, как распорядится случай и настроение?

И вот, судьба распорядилась так, что в тот же день, взмокший и одуревший от жары и давки в электричке, я свалился им как снег (?) на голову.

Приняли они меня тепло, хорошо приняли.

Замечу сразу же, Элиссу я почти не помнил.

Элисса – это жена моего дяди, то есть, получается, моя тетя.

Замуж она вышла семь лет назад, и только однажды, спустя год после этого события, я увидел её, да и то, не обратив на неё никакого внимания в силу того, что именно в этот момент совершал переход от нервного возбуждения к полной и сокрушительной апатии, – заскок, именуемый, кажется, астеническим состоянием. Настоящее (настоящее ли?) её имя – Эльза. Это не значит, что она немка; это значит, что у неё родители с прибабахом.

– Ничего, если я так напишу?

– Пиши. Они, и правда, прибабахнутые.

Разумеется, я немедленно отбросил его как явную нелепицу и стал называть ее Элиссой. Дядя, услышав это, пожал плечами, но ничего возражать не стал.

"Она красивая женщина", – думал я и повторял шёпотом: "Красивая женщина", – и было приятно, что меня никто не слышит. В расщелину штор пробивался резко очерченный синий свет ночной улицы, прорезав комнату до самой двери, он лежал на ковре. Во всём доме спали.

Спать не хотелось.

Мне было приятно, и даже духота казалась домашней.

Я знал, что смогу завтра отоспаться, и моя противоестественная бодрость меня не тревожила.

Мимо за окном проехала машина.

"Ну разве можно так рано ложиться?" – подумал я. Только-только разговориться успели. А ведь она приоделась. Извинилась, что ничего толком не готовила, зато завтра обязательно что-нибудь вкусненькое состряпает.

– Племянник родной приехал, сделай что-нибудь этакое, наше!

А она сказала: "У нас ведь и развлечений-то никаких нет".