Трудная борьба

Густые темные косы ее расплелись, волосы спутались и беспорядочными космами падали на лоб, на щеки и на шею; она потеряла одну подвязку, и грязный, запыленный чулок ее спускался до самой земли, по самой средине ее передника красовалась огромная дыра, и темненькое ситцевое платье ее было покрыто большими белыми и серыми пятнами.

– Где ты была, негодная девчонка? Что ты делала? Говори сейчас же!.. – сердилась мать.

– Да я, мама, с братьями играла; мы приготовили уроки, и пошли бегать.

– С братьями!.

Она взяла девочку за ухо и сильно потрясла.

– Да я, мама… ой, пустите… я немножко побегала… – хныкала Оля, силясь освободиться.

– Немножко!.. Смотри, на кого ты похожа; хуже всякой уличной девчонки! Мученье ты мое! Возьми сейчас свой чулок, садись подле Анюты и работай! Если ты посмеешь без спроса встать с места, я тебя высеку, – честное слово, высеку: с тобой больше делать нечего…

Оля, рыдая, вытащила из-под стула ненавистную работу и, усевшись на стуле подле сестры, делала вид, что принимается за вязанье, хотя слезы мешали ей различать петли.

Рассерженная Марья Осиповна – так звали Олину мать – тяжело опустилась на диван и несколько минут сидела молча, сдавливая руками виски, как бы от боли. При виде беды, стрясшейся над сестрой, все дети присмирели. Митя и Петя жались к дверям, выжидая удобной минутки, чтобы улизнуть, а младшие стояли, широко раскрыв глазенки и приготовляясь расплакаться за компанию с Олей.

– А я шла к тебе с радостью, – сказала она: – да эта дрянная девчонка всякую радость испортит… Была я у директора гимназии, – просила, молила его за тебя; он согласился принять тебя в приходящие без платы, если ты хорошо выдержишь экзамен.

– Как, мама, в гимназию? Нынче? – встрепенулся Митя.

– Да, нынче. На будущей неделе, во вторник, экзамен, а там и классы. Надо тебе хорошенько все протвердить, Митенька, чтобы выдержать экзамен-то. Ведь ты подумай, какое это счастье, что тебя принимают в гимназию! Кончишь ты там курс – тебе все дороги открыты, а ты ведь старший в семье, на тебя вся наша надежда. Ты это понимаешь?

– Конечно, понимаю, маменька, – не без чувства собственного достоинства отвечал Митя.