Индульгенции

Как бы глупо это ни звучало после всего дерьма, которое ей пришлось пережить и той нервотрепки, которую она задала мне в ответ.

Мы выходим из корпуса, и на улице не очень тепло. Я закуриваю, предлагаю ей, и она говорит, что давно бросила, и я жалею, что не спросил ее поначалу – ведь мне было бы проще не курить при ней. Мы стоим и смотрим на раскинувшуюся неподалеку от «Выставочной» панораму «Москва-Сити», и я уделяю особое внимание омерзительному шурупу башни «Эволюция», но лишь потому, что это даст Юле передышку, чтобы понять, что она действительно хочет сказать мне.

– Ты вспоминал о нас? – она делает свой ход раньше, чем я предполагал.

– Иногда.

– Был повод?

– У меня было очень много поводов.

– У тебя все также?

Молча киваю. В кои-то веки, мне стыдно. Я хотел бы соврать, хотел бы даже сквозь землю провалиться, лишь бы не признаться, что я все в том же состоянии зависимости от Сони и ребенка, и что уже вряд ли когда-то выберусь из него, кроме как посредством развода или, что скорее, получения свидетельства о смерти на мое имя.

– Это хорошо. Значит, ты сделал правильный выбор. Как работа?

– Отлично. А у тебя?

– Да, ищу новых партнеров для компании. Работаю понемногу.

– А давай… – я начал говорить раньше, чем придумал, что сказать, и уже пожалел об этом.

– Что?

– Давай, часов в восемь встретимся в «Френдз Форевер», недалеко от сквера Булгакова. Там уютно, не то, что в этой промзоне.

– Хм, – она почесывает нос, кусает губу, и я решаю, что это провал, что я ошибся, забыв спросить – а так же ли все у нее и вообще – зажили ли все раны… – Ну, давай. В восемь.

– Да, – я выкидываю сигарету и радостно улыбаюсь, как конченый придурок. – В восемь.

Разговор никак не может наладиться, и мне приходится отвлекаться на окружение, чтобы не смотреть постоянно на Юлю, хотя я хотел бы пожирать ее глазами бесконечно, потому что она восхитительна сейчас.

Старый пердун в очках за соседним столиком вещает своей явно более молодой жене, что нужно смотреть биатлон в этом году, и что наши зададут всем жару.