Друг и лейтенант Робина Гуда

Оставалось лишь надеяться, что мадам Матильда умеет еще что-нибудь сверх продемонстрированного только что трюка.

В душе я прекрасно сознавал, какой дурью сейчас занимаюсь. Одно дело – отдать пятьдесят рублей, чтобы посмеяться над тем, кем ты был в прошлой жизни, нимало в это не поверив, и совсем другое – выложить предпоследнюю сотню баксов за… За что – за чудо? Или за одну только надежду на чудо?

Я всегда считал себя заядлым материалистом, но сейчас некий недодавленный простак внутри меня попискивал: «А вдруг? Чем черт не шутит?»

Матильда перестала химичить с картами и уставилась на меня густо подведенными фиолетовой краской карими глазами.

– Я могу попробовать, молодой человек. Но предупреждаю – сейчас для этого плохое расположение звезд. Результат может оказаться неполным или…

На этот раз я посмотрел в затылок Матильде Деркач и негромко сказал:

– А вы постарайтесь.

Следующие полчаса потомственная колдунья, член ЕАПП, светоч всея Великия и Белыя, и Черныя Магии демонстрировала один профессиональный фокус за другим. Меня обкуривали какой-то вонючей дрянью, вешали надо мной уныло звякающие бубенчики, заставляли смотреть в чертов елочный шар. Хрена с два я там высмотрел. И хрена с два я заговорил по-английски.

Все, что я помнил со школьных времен – это несколько неправильных глаголов и три фразы, с помощью которых нам пытались поставить произношение.

Мадам Матильда бросила в пламя спиртовки некий порошок, он полыхнул зеленым пламенем, в комнате сильно запахло мятой.

Глядя на рассеивающийся дым, я думал о том, что Америка мне не светит. А еще о том, что фокусы Акопяна производят гораздо большее впечатление, не говоря уж о трюках Дэвида Копперфилда.

– Говори! – вдруг пронзительно потребовала колдунья – и я вздрогнул, хотя она повторяла свое наглое требование уже в пятый раз.

До сих пор я просто пожимал плечами и разводил руками – дескать, и рад бы ответить по-английски, да не могу! – но теперь вдруг взбесился.