Витязь в тигровой шкуре

И не зеленью, не новью, все поля покрылись кровью,

Бог, исполненный любовью, в небе гневом возгорел.

Кто смотрел на Автандила, как рука его стремила

Ход стрелы, как верно била, как к нему кругом все шло,

Видя зрелище такое, сердце словом тешил вдвое:

«Он прекрасен, как алоэ, что в Эдеме возросло».

Минул день, зверям печальный. Смерян бег равнины дальной.

На краю поток хрустальный об утес волну дробил.

В темной чаще звери скрылись. Кони там бы не пробились.

Отдыхали, веселились Ростэван и Автандил.

Нет предела их утехам. И один сказал со смехом:

«Метче я!». Другой же эхом: «Метче я!» – сказал в ответ.

И зовут двенадцать верных. «Чьих же больше стрел примерных?

Счет чтоб был из достоверных. Правда – сплошь, а лести – нет».

Отвечают: «Затемненья правде нет, и, без смягченья,

Ты не выдержишь сравненья, царь, тебе враждебен счет.

Хоть убей нас, нет нам дела, но тебе мы скажем смело:

Где его стрела летела, зверь ни шагу там вперед.

Всех две тысячи убили.

Смерть нашли. В той меткой силе промах луку незнаком.

Как наметит, так уж строго – зверю кончена дорога.

А твоих собрали много стрел, рассыпанных кругом».

Царь смеется, смех кристален. Злою мыслью не ужален,

Он ничуть не опечален. «Что ж, победа не моя».

За приемного он сына рад, в том счастье, не кручина.

Любит сердце – что едино, любит роза соловья.

Миг вкушая настоящий, вот сидят они у чащи.

Как колосьев строй шуршащий, смотрит воинов толпа.

Возле них двенадцать смелых, ни пред чем не оробелых.

Видно, как в лесных пределах вьется водная тропа.

2. Сказ о том, как царь арабский увидел витязя, одетого в барсову шкуру

На опушке, над потоком, в тоскованьи одиноком,

Странный витязь был, в глубоком размышленьи над рекой.

За поводья вороного он коня держал, и снова

Слезы лились из немого сердца, сжатого тоской.

Как небесными звездами, все сияло жемчугами,

Млели нежными огнями и доспехи и седло.

Был как лев он, но стекали слезы, полные печали,

По щекам, где розы вяли, а не искрились светло.

Был в кафтан одет он бурый, сверху ж барсовою шкурой,

И сидел он так, понурый, в шапке барсовой склонясь.

Толстый хлыст в руке был зримым. Так сидел он нелюдимым.

Точно был окутан дымом, весь – волшебный, весь – томясь.

Раб идет к нему с вопросом от царя, но пред утесом

Вид тех слез, подобных росам, точно стать ему велел.