Витязь в тигровой шкуре

Взор сверкнет, и взор затмится.

Чувств лишится. Пот струится с побледневшего чела.

В пытке, с этой пыткой схожей, Автандил тоскует тоже.

Тот очнулся. Молвит: «Боже! Ныне смерть моя пришла.

Девы, лик чей светит ало, что семи годов блистала,

Что луной и солнцем стала, имя – Нэстан-Дарэджан.

С нежной, с ней терпеть разлуку, как такую вынесть муку?

Защитишь алмазом руку, – сердцу ж где алмаз тот дан?

Так в поре своей напевной возросла она царевной.

Я возрос, чтоб в бой стозевный устремить горячий взгляд.

Вновь к отцу попал я в руки. В мяч играл, был ловок в луке.

Силен в воинской науке. Львов сражал я, как котят.

Царь воздвиг дворец. Как чара, в нем чертог из безоара,

Из рубинового жара, гиацинтов вырезных.

Для нее. А перед домом – садик малый с водоемом.

Розы в зеркале знакомом длили пламень грез своих.

Днем и ночью, пряном зное, из кадильниц в том покое

Дымы синие алоэ, желтых пламеней игра.

То в саду она, где тени, то на башне, в сладкой лени.

В этой светлой мигов смене няня – царская сестра.

Овдовевшая в Каджэти, с ней Давар. Не жестки сети.

Дева в ласковом привете научается уму.

В том чертоге озаренном, от других отъединенном,

Дева в мире благовонном провожает день во тьму.

За завесой, как из дыма золотистого, хранима,

За парчой она незримо возросла, кристалл-рубин.

С ней Асмат и две рабыни. Вместе игры без гордыни.

Расцвела, как цвет в пустыне и как дерево долин.

Мне пятнадцать лет уж было. Сердце было полно пыла.

Воля царская взрастила как царевича меня.

Силой лев и солнце взглядом, как взлелеян райским садом,

Предавался я отрадам: стрелы, меч и бег коня.

С тетивы стрела летела, – бездыханно было тело

Птицы ль, зверя ли. И смело попадал я в цель мячом.

Пирование без срока. Но отдельно, волей рока,

Был от той, что огнеока, с светло-розовым лицом.

Знают смерть и властелины. Умер мой отец. Кончины

Этой день был день кручины для верховного царя.

Скорбь застыла в Фарсадане.

И восторг – во вражьем стане. Льва страшилися не зря.

Уничтоженный судьбою, целый год я был тоскою

Омрачен, как цепкой мглою, неутешенный никем.

Вдруг придворные предстали, и приказ мне царский дали:

«Тариэль, не будь в печали. Уж конец рыданьям всем.

Тосковали мы и боле о печальной нашей доле.

Не минуешь божьей воли. Всем приходит нам конец.

Траур кончен. С веком старым день приводит к новым чарам.