Под взглядом пристальным чудовищ

Не путаясь в вопросах старшинства,

он делит все на слоги и слова,

все прочее заведомо отторгнув.

И над любым из нас наверняка

занесена сейчас его рука,

готовая запечатлеть автограф.

Другой не ищет явного нигде.

Он щурится от бликов на воде,

скрывающих движение в глубинах.

Он словно муж, который окружен

гаремом из одних любимых жен,

но утешенья ждет от нелюбимых.

От темного подспудного труда

ему не полегчает никогда —

но никогда не станет одиноко.

И динозавры за его спиной

ложатся, обращаясь в перегной

и в жижу, бесполезную до срока.

И мы по эту сторону от сна

все смотрим через реку допоздна,

туда, где лампы гасят боязливо.

А между нами серебрится явь,

так просто постигаемая вплавь,

когда б не мчалась в сторону залива.

«Дорога шла неровными отрогами…»

Дорога шла неровными отрогами,

как будто малодушными предлогами.

И вдруг – наверх, где все твое осеннее

трепещет, как под дымом образа.

А впереди виднеется расщелина,

и из нее на нас глядит, ощерена,

такая тьма, что, заходя под сень ее,

спешишь закрыть для верности глаза.

Спешишь забыть, что здесь оставить нечего,

что жизнь идет в обход и – опрометчиво.

Что если она все-таки закончится,

то непременно шалостью пустой.

А память, неумолчная над бездною,

постыдное сыскав или любезное,

коснется их едва – и тут же корчится

и прячется горящей берестой.

Но тяжелеют сумки переметные,

оживших снова обгоняют мертвые,

на фоне неба счетным зубом режется,

какая ни окажется, зима.

И оступаясь на чумных проталинах,

блуждая в поселениях оставленных,

смятенная душа с нахальством беженца

вселяется в бесхозные дома.

«Цепляется взгляд за последние тени…»

Цепляется взгляд за последние тени,

За память проживших не так и не с теми,

за ревность, за жалость, за все, что прижалось

к моей онемевшей душе.

Пропавший корабль пролетает, беззвучен,

над контуром темным лесов и излучин,

над жизнью запойной, над выцветшей поймой —

и вновь исчезает в ковше.

Утраченный миг, пустота на радарах,

день запуска на фотографиях старых.

Неведомой нотой, как вечной зевотой,

небесная давится медь.

И мечется дух, неразрывен и плотен,

от черных тетрадей до черных полотен,

по страшной орбите – от слова «терпите»

до слов «невозможно терпеть».