Под взглядом пристальным чудовищ

«То ли солнце в преддверии тьмы…»

То ли солнце в преддверии тьмы

Зависает над краем:

Наши тени все больше, а мы —

Мы почти исчезаем.

Ты поймешь это лучше, прости,

Чем иной обреченный,

Ведь тебе не пристало расти,

Будто лилии черной.

Горсть земли, чья межводная власть

Неделима отныне, —

Ты заветных времен дождалась,

Как и все остальные.

И теперь то, чем живы они

В этом мареве едком,

Достается, как в лучшие дни,

Не потомкам, а предкам.

Твоя тень все растет и растет,

Как шальные наценки,

Но твой плащ – он истреплен, истерт,

Он наброшен на церкви.

И сейчас нам понятен, как встарь,

Светлый ужас, в котором

Ты глядишь на далекий алтарь

Тициановым взором.

И подставленная бризу верфь,

И дворец с темным садом —

Все привыкло смотреть снизу вверх

на вознесшихся рядом,

На паром, что ползет поутру

Из лагуны неспоро,

Как фигурка, что взяли в игру

Из другого набора.

Ты идешь на знакомый вираж,

Для прыжка напружинясь.

Прежний мир был приземист, а наш

Оказался прижимист.

Да и город всегда был таков,

Щедрый лишь на осадки —

Рыбаков, как и учеников,

Не бывает в достатке.

Разбежался по тучам озон,

Львы на юг отлетели.

Наступает большой несезон,

Удлинняются тени.

Облетает ухоженный сад,

Не спеша и опрятно.

Ну а мы подрастем – и назад,

Подрастем – и обратно.

«В белом сне, в твоем покое мутном…»

В белом сне, в твоем покое мутном

зазвенит расшатанный металл.

Так щелястый дом похмельным утром

прогревает тот, кто первым встал.

Лязгает безжалостно заслонкой,

гулко снег сбивает о порог,

сыплет тут и там щепою ломкой,

жизни заготавливая впрок.

У гостей оттаивают лица,

темный день сгорает, обречен.

Хочется укрыться, разделиться

и уже не думать ни о чем.

Встать под вечер, вывалиться в сени,

ощущая, тошноте сродни,

как душа от странных сотрясений

крошится на мелкие огни,

будто бы, готовя к ночи тело,

кто-то безучастный, но благой,

дожигая все, что не сгорело,

разбивает угли кочергой.

«Лес опадает, одновременно знакомый…»

Лес опадает, одновременно знакомый

и равнодушный, будто дальняя родня,

в земле купается потерянной подковой

и прорастает понемногу сквозь меня.

И вместе с ним по этим косточкам, по жилам

весь мир крадется, как давно заведено,

ползет в желании своем неудержимом

соединить неисчислимое в одно.