Зов Юкона

По дну ущелья меж тесных скал отныне лежал наш путь,

Земля как будто, разинув пасть, забыла ее сомкнуть,

Набрякшие тучи роняли снег, с вершин спустилась зима,

И все на свете смешала вмиг метельная кутерьма.

Все выше нас уводила тропа по скользким ступеням скал,

И скоро влезли мы на ледник, ведущий на перевал,

Тут Даго-малыш сорвался вниз – лед занесло пургой,

Мы вытащили его живым, но с перебитой ногой.

Он сказал нам: «Парни, ноге – конец, а вместе с ногой и мне,

Но это бред идти на тот свет нам всем по моей вине.

Валите, покуда тропа видна, оставьте меня одного…»

Он злился и бредил, но мы, все равно, выхаживали его.

Однажды вижу, он смотрит в костер, и – мой револьвер у виска:

«Гляди, – усмехнувшись, сказал он мне, – если кишка тонка…»

Мы зашили его в холщовый мешок и подвесили на суку,

Нам звезды глаза искололи до слез, нагнав на сердце тоску.

Мы шагали молча, и страх и боль зажав глубоко в груди,

И снова северные огни, мерцая, шли впереди,

И снова свой ледяной балет плясали они на снегу

И словно огненный водоворот плескался в черном кругу.

Зеленый, розовый, голубой – как будто веер блистал,

Лучи невиданной красоты струил незримый кристалл,

Шипящие змеи свивались клубком и выгибались мостом,

В горящем небе огромный дракон раздвоенным бил хвостом…

Не в силах глаз от небес оторвать, глядели мы в горний провал:

А там, в пещере вечного зла ужасный дух пировал.

Когда к седловине по леднику мы вышли, тут на беду

Вступило Олсону что-то в башку – он стал бормотать на ходу.

Он брел и бубнил про родной Орегон, про персики, что зацвели,

Про леса, про топазовые небеса и запах мокрой земли,

Про грехи бездарной жизни своей, что вовек не простит ему Бог…

Как лис за косым, следил я за ним, понимая, что он уже плох.

Однажды, казалось мне, что он спит, а он из палатки исчез,

И свежий след по снегу пробит куда-то под край небес;

И я пошел по его следам и к вечеру отыскал:

На льду, как младенец, он голым лежал – закапывать я не стал.

Я гнал отчаянье от себя, не чуя, что пью, что ем.

Я цеплялся за жизнь из последних сил, уже не зная – зачем.

Я волок поклажу по миле в день, и к ночи валился с ног,

И мир вокруг был к печалям глух, как вечного льда кусок.

И дни были все, как смерть, черны, но вновь в промерзлой ночи

Я видел сиянье, и каждый раз все ближе были лучи.