Евгений Онегин / Eugene Onegin

Unfaithfulness made him fatigued,

Of friends and friendship he got rid,

Since not for long he could and would

Eat beef-steaks and the Strasburg food

Spill with Champaign straight from a bottle,

And pour the spicy bitter words,

When at that time headache disturbs;

And though he loved the life to throttle,

He ceased to like it in the end –

The fight, the saber and the lead.

XXXVIII

Недуг, которого причину

Давно бы отыскать пора,

Подобный английскому сплину,

Короче: русская хандра

Р?Рј овладела понемногу;

Он застрелиться, слава богу,

Попробовать не захотел,

Но к жизни вовсе охладел.

Как Child-Harold, угрюмый, томный

В гостиных появлялся он;

Ни сплетни света, ни бостон,

Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,

Ничто не трогало его,

Не замечал он ничего.

XXXIX. XL. XLI.

XLII

Причудницы большого света!

Всех прежде вас оставил он;

Р? правда то, что РІ наши лета

Довольно скучен высший тон;

Хоть, может быть, иная дама

Толкует Сея и Бентама,

Но вообще их разговор

Несносный, хоть невинный вздор;

К тому ж они так непорочны,

Так величавы, так умны,

Так благочестия полны,

Так осмотрительны, так точны,

Так неприступны для мужчин,

Что вид их уж рождает сплин.

XXXVIII

A sickness of an unknown kind,

Which should be cleared long time ago

(It somehow English spleen reminds

And is khandra in Russian term),

Had seized him little at a time.

To shoot himself he did not try,

And thank you, God, for the assistance,

But he cooled off routine existence.

He showed himself in high society

Like Child Harold sullen, sad,

Nor boston, nor immodest chat,

Nor sigh or glance could now excite him,

No, nothing could awake his soul,

He was ignoring the whole world.

XXXIX. XL. XLI.