Евгений Онегин / Eugene Onegin

They open blinds; smoke by columns

Ascends upwards from burning ovens,

A baker – German, clean and fair,

In paper cap, exclaimed not once

His crackling language’s was ist das.

XXXVI

Но, шумом бала утомленный,

Р? утро РІ полночь обратя,

Спокойно спит в тени блаженной

Забав и роскоши дитя.

Проснется за-полдень, и снова

До утра жизнь его готова,

Однообразна и пестра.

Р? завтра то же, что вчера.

Но был ли счастлив мой Евгений,

Свободный, в цвете лучших лет,

Среди блистательных побед,

Среди вседневных наслаждений?

Вотще ли был он средь пиров

Неосторожен и здоров?

XXXVII

Нет: рано чувства в нем остыли;

Ему наскучил света шум;

Красавицы не долго были

Предмет его привычных дум;

Р?змены утомить успели;

Друзья и дружба надоели,

Затем, что не всегда же мог

Beef-steaks и стразбургский пирог

Шампанской обливать бутылкой

Р? сыпать острые слова,

Когда болела голова;

Р? хоть РѕРЅ был повеса пылкой,

Но разлюбил он наконец

Р? брань, Рё саблю, Рё свинец.

XXXVI

But being worn by night time pleasure,

Has mixed up morning and midnight

The kid of luxury and leisure

Sleeps dreaming blissfully in quiet.

Get’s up in p.m., and again

His life is scheduled for a day,

It is monotonous and bright,

And all the same, the day, the night…

But was Onegin satisfied,

When being healthy, free and blooming,

By splendid wins his person proving,

He spent his life in that delight?

Or it is fruitless and in vain

To spend in revels night and day?

XXXVII

Too early he got rid of passions

And was annoyed with high life’s roar;

The beauties drew no more attention

And did not stir him any more.