Иногда корабли

Она работает смайликом

в гуглтолке – по крайней мере, любит так говорить. Она всегда говорит

и немножко врет, его называет то мужем, то вовсе братом, то клятвы дает на сотни

веков вперёд. Да ну ее, Боже мой, кто ее разберет. А кто разберет – не соберет

обратно.

Он входит в комнату, небо бьет синевой. Находит ее часы под каким-то стулом.

Усталость стекает по гладко выбритым скулам. Он знает, что она уж давно

проснулась и просто смотрит цветные сны про него. Сердитый кот когтями диван

дерёт, глядит на него глазами цвета металлик.

Он улыбается: «Кто тебя разберет…»

И прячет в карман тихонько пару деталек.

Сто дней, сто ночей,

Плачет город – он ничей,

знаешь, жизни несчастливых

сходятся до мелочей.

Сейчас два часа тридцать восемь минут. Сейчас я сажусь за стол, беру карандаш

и пишу тебе то, чего от меня не ждут. А если ждут, ты когда-нибудь передашь.

Море плясало и дождь над ним причитал. Я этого не писала. Ты этого не читал.

Когда-нибудь он выходит ее встречать. Он надевает куртку, берет собаку,

на лестнице недовольно пинает банку и вежливо отвечает, который час.

До остановки, в общем, недалеко, но он шагает медленно, отражаясь в широких

мелких лужах, от листьев ржавых, в колючем небе, бледном, как молоко.

Он впитывает разрозненный звукоряд, прозрачный несезон, холодок по коже,

он думает, что любимые все похожи на мелкий дождь, танцующий в фонарях.

Он думает, что они все похожи на неоновые змейки на мокрых крышах, на то,

как осторожно на руку дышат, когда она несильно обожжена.

Она его обнимает. Слегка сипя, здоровается. Бросает собаке коржик. Он думает,

что любимые все похожи и улыбается этому про себя.

Когда-нибудь, например через пару дней, она сидит в автобусе, как живая, опасная,

как собака сторожевая, когда добыча распластана перед ней. Она сидит

и внутри у нее все лает и смотрит глазами цвета, как жидкий йод. По радио

какой-то мудак поет: «Ах девочка моя, ла-ла-ла-ла-лайла, ах девочка моя, ты такая

злая, как будто он совсем тебе не дает».

Она подходит к выходу, словно зомби. И слезы в ней дрожат, будто зерна в зобе.

Она ревет, вдыхая прогорклый смог, двадцатилетний лоб, а точнее лбица, как будто

весь мир старался к ней продолбиться, а этот придурок смог. И заяц жил, и лисица

жила, и львица – а медведь пришел и разрушил весь теремок.

Она стоит и коса у нее по пояс. И щеки мокры от слез.