Иногда корабли

А у любви есть тот,

кто попал под поезд и тот, кто забрызган грязью из-под колес.

Когда-нибудь мы сидим с тобой вшестером – ты, я и четыре призрачных

недолюбка и лунный свет, и моя голубая юбка, и дымный и негреющий костерок.

Когда-нибудь мы сидим с тобой у огня и ты говоришь мне: «Слушай, кто

эти люди?» И я отвечаю: «Это все те, кто любят или любили неласковую меня».

И я говорю: «Вот этот отдал мне год, а этот два, а этот платил стихами, которые

внутри меня полыхали и отражались строчками у него.

живых зарниц, бессонных и счастливых глазных прожилок – которые я тогда

у них одолжила и вот сейчас должна всё прожить за них. Вот видишь, складка,

горькая, пожилая, вот слышишь – смех неистовый, проливной – ты думал,

это было всегда со мной, а это я кого-то переживаю».

Быть может и сама того не желая – но вечно, как и водится под луной.

Время – наверное пять с хвостом. Острым карандашом этот текст написан о том,

что всё будет хорошо.

И острием самым подведена черта.

Я этого не писала.

Ты этого не читал.

Ей двадцать пять, у нее не жизнь, а несчастный случай.

Она все время спешит и все время не успевает.

А он говорит ей в трубку: «Маленькая, послушай»,

И она от этого «маленькая» застывает.

Не отвечает и паузу тянет, тянет,

Время как будто замерло на часах.

И сладко чешется в горле и под ногтями,

Ну там, где не почесать.

Ей двадцать пять, у нее не нрав, а пчелиный рой.

Сейчас все пройдет, сейчас она чай заварит.

Она сама боится себя порой,

А он ее маленькой называет.

Сосед нелепо замер с раскрытым ртом,

Размахивая руками.

Двухмерный, как будто бы он картон,

А может, бордюрный камень.

Ей двадцать пять, у нее не вид, а тяжелый щит,

У нее броня покрепче, чем стены в штольне.

Как посмотрит пристально – все вокруг затрещит.

А он не боится, что ли?

Он, наверное, что-то еще говорит, говорит,

Что он не придет, что прости, мол, что весь в цейтноте.

Она не слышит.

И страшно чешутся ногти.

Шарлотта Миллер

Шарлотта Миллер выходит из дома утром, но так темно, что в общем неважно, что

там. Поскольку внутри Шарлотты Миллер и так так муторно – как будто бы ей

под сердце вкрутили штопор. Шарлотта Миллер не моется и не молится, выходит

из дома без шарфа и без ключа, идет к остановке, бормочет из Юнны Мориц, как

снег срывается с крыш, всю ночь грохоча.