Немного удачи

Розанна говорила: «Не думаю, дорогой» или «Может быть, попозже, Фрэнк, милый», а потом Фрэнк ныл и подлизывался, пока Розанна не давала ему то, чего он хотел, потому что он ведь такой милый, а потом Розанна всем рассказывала, какой он замечательный и покладистый малыш. Когда Элоиза говорила ему «нет» (например: «Нет, я не отдам тебе мое сахарное печенье»), Фрэнк широко открывал рот и начинал вопить. Розанна взбегала по лестнице и спрашивала:

– Почему он кричит? – но прежде чем Элоиза успевала ответить, она подхватывала Фрэнки и говорила: – Тише, детка.

Конечно, печенье Фрэнки не получал, зато он получал кое-что получше, думала Элоиза, потому что Розанна до сих пор кормила его грудью, точно так же, как ее мать и тетя Хелен кормили грудью всех своих детей, кроме Элоизы («Она сама отказалась в девять месяцев. Никогда не пойму этого ребенка»), пока не рождался следующий.

Уолтера Фрэнк никогда ни о чем не просил. Иногда он смотрел на Уолтера и смеялся, когда Уолтер садился на пол и играл с чертиком из коробочки и барабаном.

Каждый день Фрэнк пытался провернуть с Элоизой то, что ему так отлично удавалось с Розанной, – поговорить. Сегодня, когда Элоиза оторвала Фрэнка от мозаики, на которую он смотрел (и жевал кусочки, вместо того чтобы складывать их вместе, – и в чем тут его гениальность?), чтобы уложить его в кроватку, он заревел и потянулся к мозаике, пытаясь спуститься.

– Пора баиньки, – сказала Элоиза.

Розанна пекла пироги с тыквой на кухне, так что никто не пришел ему на помощь.

– Мозяйка! – буркнул Фрэнк.

– После того, как поспишь, – обьяснила Элоиза.

Фрэнк перестал плакать и уставился на нее.

– Мозяйка! Одна мозяйка!

– Нет, – сказала Элоиза.

– Одна! – не унимался Фрэнк.

– Нет, – отрезала Элоиза.

И тут Фрэнк выгнул спину и закатил истерику, потому что Розанна всегда прямо-таки таяла, когда он говорил: «Одна мозяйка!» или «Попоззе!», шла у него на поводу и позволяла лечь через минутку или через десять. Дома, с братьями, было совсем не так. В свои четырнадцать, десять и семь лет они так привыкли слышать отказ, что стоило их матери раскрыть рот, чтобы ответить на какую бы то ни было просьбу, как Курт, Джон и Гас уже безмолвно произносили за нее «нет».