Книги стихов

Новоприбывшему телегу

там подают на склоне дня,

и к неизвестному ночлегу

умчат навеки три коня.

* * *

Последний у околицы, точь-в-точь

неведомый последний в мире дом,

а путь, не ограниченный селом,

уводит за пределы мира в ночь.

Селенье – разве только переход

от мира к миру, ненадежный брод;

из дома в дом не тропы, а мостки.

Кто странствует вдали за годом год,

тот может умереть в пути с тоски.

* * *

Из-за стола отец семьи в тиши

уходит на Восток, в далекий храм,

и дети думают: он умер там…

Творят молитву на помин души.

А тот, кто умер у себя в дому,

навеки в зеркале и у стола,

чтобы детей дорога увела

вдаль к храму. К позабытому. К тому.

* * *

Бред – страж ночной.

Страшит он всех и вся.

Часы проходят и его смешат.

Он хочет ночь наречь, произнося:

«семь», «двадцать восемь», «десять», – наугад.

И треугольник у него в руке,

по краю рога бьющий вдалеке,

и не трубит он в рог, и рог молчит,

лишь песнь его по всем домам звучит.

Ночь добрая, она с детьми уже,

а бред бредет, и бред настороже.

И псы цепные просятся в дома.

Разбужены хозяин и сосед.

Того, кто псов пугает, скрыла тьма,

но псы дрожат: вернуться может бред.

* * *

Господь! Среди святых Ты помнишь тех?

Им кельи слишком шумными казались,

поскольку доносился плач и смех,

и под землей монахи подвизались.

Свой собственный у каждого из них

был свет и воздух, свой отдельный склеп;

себя не помнил каждый и притих,

как дом без окон, глух, безмолвен, слеп;

не умирал он, ибо умер он.

Убогий в книгах был для них улов.

На их костях осталось мало мяса,

свисала кожа с каждого, как ряса,

как смысл с простуженных свисает слов.

Им был вопрос не нужен и ответ,

когда в подземной тьме случались встречи;

лишь ниспадали волосы на плечи…

Никто не знал, не умер ли сосед,

встав на молитву. Но под круглый свод,

туда, где виден свет лампад годами,

где золотыми кажутся садами

врата златые, изредка трудами

молитвенными движим был народ

отшельников, шумевших бородами.

Их век с тысячелетьем совпадал,

как с тьмою свет, где грот подобен гробу;

вернулись в материнскую утробу,

нет, в море, нет, в начало всех начал,

где с маленькими ручками так мал,

согнулся эмбрион большеголовый,

и ничего не ел монах суровый,

но, вскормленник земли, не голодал.