Позолоченная луна

 – Он указал на то, что она прижимала к себе. – И вечно с книжкой под мышкой.

Она и забыла, что брала ее с собой. Хотя весь день читала ее урывками между очередными отказами в работе.

Эта книга будет напоминать тебе, сказала мисс Хопсон, что ты можешь сделать со своей жизнью все, что захочешь.

Керри зажмурилась при этом воспоминании. Потому что это была неправда.

Дирг сжал губы.

– Я вот так и вспоминал тебя, пока тебя не было. Даже если тебя приглашали на танцы и всякие такие вечера – с книжкой под мышкой.

Она знала, что это последнее признание было для него рискованным. Вот это я вместо мы скучали. Как лесная рысь, перевернувшаяся на спину и открывшая мягкое брюхо.

Она улыбнулась ему одной из прежних улыбок, со всем сладким грузом общих воспоминаний детства – записки мелом на доске, венки из незабудок и босые ноги в ручье.

Но она была уже не той, которая уехала несколько лет назад.

Она опустила глаза на свою книгу. Словно та служила ей щитом – от изможденного, серого отца, от прогнившей крыши хижины, от наступающей зимы.

Книжка. Защита от всего этого. Довольно жалкий щит.

– Это одна из книг мисс Хопсон, – сказала она. Дирг знал это.

– Как она?

– Ей нравится преподавать в Барнарде. Она привыкла жить в Нью-Йорке. Думаю, она бы сказала, это стоило всех тех лет, которые она провела здесь.

– Я помню, как она давала тебе всякое, чтобы читать твоей маме, пока она лежала в лежку. Тогда-то ты и начала говорить, как она. И думать, как она.

Это было правдой. Мисс Хопсон позволила Керри ходить в школу с четырех лет – с тех пор, как она начала сидеть на школьном пороге, как пришитая. И все годы мисс Хопсон посылала с малышкой домой свои собственные книги – чтобы та прятала их от отца и читала своей прикованной к постели матери. Это стало спасением для Керри – и для ее мамы.

В голосе Дирга появились хриплые нотки.

– Она была хорошая.

Именно эта хрипотца в его голосе, снова напомнившая об их прошлом, и эти горы заставили Керри повернуться к нему.

Голубые глаза над загорелыми щеками. Жесткая шершавость домотканой рубахи, выкрашенной вручную, в горных традициях – она так скучала по всему этому все два года. Вечный намек на бороду, чуть темнее, чем волосы на голове. Капли пота на широком лбу. Он прошел несколько миль, ища ее – наверное, начал с хижины, где близнецы отправили его в город. Наверняка он шел по следам ее городских ботинок.

Он проследил ее взгляд в сторону замка.