Шатуны

Но что-то останавливало его; это было не только невыгодность обстановки и предупреждение Клавы – Фёдор совсем последнее время одурел и даже забывал свойства действительности, как будто она была сном. Нет! Но что-то в самой Анне останавливало его. Он никогда раньше не встречал человека, который, как он смутно видел, «вхож» в ту область – область смерти, – которая единственно интересовала Фёдора и в которой сама Анна, видимо, чувствовала себя как рыба в воде.

На один миг Фёдору даже показалось, что она знает об этом столько, что по сравнению с этим его опыт – как лужица по сравнению с озером.

Так ловко и уверенно говорила Анна. И в то же время какие-то подсознательные токи доходили от Анны до его отяжелевшей души. И из интереса, чем же кончится этот разговор и что вообще в дальнейшем может сказать ему Анна о смерти – Фёдор не встал с места, не зарезал Анну, а остался сидеть, уставив свой тяжёлый, неподвижный взор на маленькой, подпрыгивающей в такт разговору туфельке Барской.

Они проговорили в том же духе ещё около часа.

– Неужели вас действительно так интересует потусторонняя жизнь?! – спросила Анна.

Может быть, впервые за всё своё существование Фёдор улыбнулся.

Его лицо расплылось в довольной, утробно-дружелюбной, по-своему счастливой, но каменной улыбке. Он вдруг по-детски закивал головой.

– Мы, интеллигенты, много болтаем, – начала Анна, пристально глядя на Фёдора. – Но не думайте, лучшие из нас могут так же всё остро чувствовать, как и вы, первобытные… Хотите, Фёдор, я познакомлю вас с людьми, которые съели в этом деле собаку… Они знают ту жизнь.

Соннова мучила тёмная голубизна Аниных глаз. Но это предложение заволокло его. Он почуял мутное влечение к этим людям.

Встал и опять заходил по комнате.

– Значит, дружбу предлагаете? Ну что ж, будем дружить, – угрюмо сказал он. – А как ежели с тобою переспать? – вдруг выбросил он.

– Иди, иди. Не приставай ко мне никогда. Лучше занимайся онанизмом, – сухо вспыхнула Анна.

– Без трупа тяжело, – сонно проурчал Фёдор.

 – Ну да ладно… Я не бойкий… Плевать…

– Фединька, Федюш, – раздался вдруг за дверью тревожный, но сладенький голос Клавы.

Дверь приоткрылась, и она вошла. Несколько оторопев, Клава вдруг умилилась.

«Вот Аннушка жива! Вот радость-то!» – тихо проурчала она себе под нос, всплеснув руками.

– Федуша, иди, иди к себе. А то ещё поженишься… на Анненьке… Хи-хи… И чтоб к ней не лезть… дурень… дитё, – прикрикнула она на Фёдора, вздрогнув своим пухлым телом.