Шатуны

 – А потом новость: в верхней комнате у меня жиличка. Из Москвы. Временно, на лето. От Семёна Кузмича, знаешь. Ему-то не стоит отказывать.

Фёдор оторопело уставился на неё.

– Только, Федя, – присев около брата, чуть даже не облапив его, добавила Клава, – чтоб насчёт игры твоей – удушить там или прирезать – ни-ни. Тут дело сразу вскроется. Ни-ни. Я знаю, ты меня слушаешься, иначе б не взяла её…

– Но, но, – пробурчал Фёдор.

Клава, вильнув личиком, ушла.

Днём в доме никого не осталось: все ушли по делам, Петенька же был не в счёт.

Жиличка Клавы – стройная, изящная женщина лет двадцати пяти – одна бродила по двору, принадлежа самой себе.

Фёдор стоял у своего окна, за занавеской, и пристально, сжав челюсть, смотрел на неё. Штаны у него чуть спустились, и он придерживал их на заднице одной рукой. Женщина – она была в простой рубашке и брюках под мальчика – сделала ряд изящных движений, и вдруг в её руках оказалась… скакалка, и она стала быстро, сладенько поджимая ноги, прыгать по одинокому двору, окружённая высоким забором и хламом.

Это привело Фёдора в полное изумление.

Потом женщина, перестав скакать, прилегла на скамейку. Она так упивалась солнцем или скорее собою, греющейся на солнце, что тихонько приподняла край рубашечки и стала поглаживать себя по голому животу.

Фёдор полез за биноклем; наконец достал старый, театральный бинокль и, нелепо приговаривая, стал рассматривать лицо этой женщины.

Оно тоже ввергло его в недоумение. Женщина между тем встала и, задумавшись, брела по траве.

Внешне её лицо походило белизной и хрупкостью на фарфоровую чашечку; лоб был изнеженно-интеллигентен, рот – сладострастен, но не вызывающе-открыто, а как бы в жёсткой узде; выделялись глаза: синие, чуть круглые, но глубокие, с поволокой и бездонной вязью синих теней на дне; брови – тонкие, болезненно-чувствительные, как крылья духовной птицы; общие же черты были нежные и умные, одухотворённо-самовлюблённые, но с печатью какой-то тревожности и судорожного интеллектуального беспокойства. Ручки томные, трепетные, всё время ласкали горло, особенно во время невольного глотка.

Таков был вид Ани Барской.

Фёдор так и простоял часа два у окна.

Потом пришла Клава. Фёдор слышал сверху, как разговаривает Анна. Её голосок – дрожащий, пронизанный музыкой – опять приковал мёртвое внимание Фёдора. Поздно вечером Соннов, совсем одурев, постучал и вошёл в комнату Анны.

– Как живёте, тётенька?! – грузно откашлялся он.