Грехи отцов

Матушку в светло-сером подряснике с косынкой на волосах, ласковую улыбку на рябом некрасивом лице, руки, ловко щипавшие корпию и сворачивавшие длинные холщовые полосы для перевязок. От её ладоней всегда пахло лекарствами, и запах этот казался Филиппу лучшим запахом на свете…

Мать была святой. И теперь она возле Престола Господня. Филипп твёрдо знал это. Всю свою нерастраченную любовь, всю нежность она отдавала Филиппу, но их было так много, такой океан любви, нежности и доброты, что хватало всем, кто был вокруг. И мать устроила в своём имении больницу для крестьян.

Когда мать умерла, «гошпиталь княгини Анны» вскоре перестал существовать.

– Помоги мне, матушка, – тихо попросил Филипп и погладил поточенную жучком бревенчатую стену.

Ключница Ефимия выслушала молодого барина почтительно и ни единым мускулом на лице не шевельнула, когда тот объявил, что желает в бывшем гошпитале устроить лабораториум для проведения химических опытов.

– Помогать мне будет мой камердинер, а прочие пусть туда не суются, – закончил Филипп. – Поскольку сие для не разумеющих химическую науку зело опасно – может содеяться взрыв.

Услышав про «лабораториум», Данила схватился за голову.

– Да как вам этакое в голову влезло! Вас же теперь колдуном почитать станут, да и меня заодно…

– И прекрасно! Пусть считают.

Через два часа гошпиталь был готов для принятия нового пациента: заколоченные двери открыты, внутри всё выметено, дымоход прочищен, печь протоплена.

Поздно ночью Данила с Филиппом, вздрагивая и оглядываясь от каждого шороха, отвели Ладыженского во флигель. Тот с трудом держался на ногах и, едва его уложили в постель, заснул тяжёлым сном, больше похожим на забытье.

Однако, когда рано утром Филипп засобирался в столицу, Данила вновь встал на дыбы.

– Не дело вы затеяли, княжич, – хмуро твердил он. – Вы этого молодчика и не знаете вовсе. А ежели он зловредец какой, и не с дурна ума его ищут? Сказать-то, я чай, что угодно можно – с брехни акциз не берут… Ну, а коли сыщут в вашем дому? Тогда что? Одумайтесь, Филипп Андреич, ведь и себе, и батюшке жизнь попортите!

Доводы милосердия, приводимые Филиппом, не произвели на дядьку никакого впечатления. До Ладыженского ему не было дела.