Стороны света (литературный сборник №16)

Вот Россия раздвигает ноги циркулем тела прима-балерины

Вот Россия раздвигает ноги циркулем прима-балерины,

расстёгивает пуговицу на солдатской шинели неподалеку от железнодорожной станции

и разливается, как суп в алюминиевую миску, в столовой,

где Раскольников спутал скорбный хлебушек

с утробой девушек.

Ночь, и в гостинице «Урал» на переезде в Сибирь

я вешаю лицо своей любимой на портрет Ленина на стене.

Её губы подкрашены помадой революции

и ездовой пёс прорезает в снегу её тела

тысячи километров санного пути, отделяющих её

от той руки, что пишет эти строчки

чернилами водки.

Чтобы было что выпить в память о листе бумаги, который завёл он себе

в четырнадцать лет, с именами девчонок, начавших носить лифчик.

Я был единственным, кто знал об этом.

Теперь я единственный, кто может об этом вспомнить.

Жасмин

Стихотворение на наждачной бумаге

Файруз протягивает губы к небу,

чтоб пролилось жасминовым дождём

на тех, кто встретились однажды,

не ведая, что влюблены.

Я слушаю её в «фиате» Мухаммада

в полдень улицы Ибн-Габироль.

Ливанская певица поёт в итальянской машине

арабского поэта из Бакья Аль-Гарбийа

на улице еврейского поэта, жившего в Испании.

А жасмин?

Если падет он с небес конца света,

на минутку

зажжётся зелёный

на следующем перекрёстке.

Аги Мишоль

Стихотворение нецельному человеку

Ущербный как он есть, любимый и прощённый, как он есть,

такой, как есть, сердитый и половинчатый,

голодный, жаждущий, недовольный, кружащий

над пропастью,

стихотворение человеку, ускользнувшему необласканным

из ночных сновидений в дневные,

прочищающему горло, отхаркивающемуся, нащупывающему ботинки,

какому есть, с урчащими кишками,

проталкивающими нечто, что уже скоро

испражнится, и размышляющему о любовном голоде:

долог, долог голод любви,

многий кофий не сможет погасить его.

ослабевающему потоку его мыслей,

такому, какой есть, неопределенному, недоуменному,

заострённому кверху, человеку, тоскующему и чего-то ждущему,

стихотворение его некровоточащей ране,

клубню его молчаливой обиды, сигарете,

на которую он опирается сейчас,

пока усаживается за стол, как тот, кто напоследок достиг хоть какой-то тишины.