Стороны света (литературный сборник №16)

Мы не были знакомы, но первые слова, которые папа принес с урока иврита

были: «место захоронения неизвестно», и он рассыпал их, как беглый огонь

на протяжении твоей и своей жизни.

Кто-то рассказал, что тебя видели, но смутно,

на метеостанции в Бейт-Дагане,

а ночью вернулся с твоим именем,

будто с мешком картошки.

Нож, который должен был срезать кожуру тоски и сожалений,

лежал в ящике,

отточенный фантазиями, в которых я спасал тебя от двух львов.

Мне было четыре года, и даже у языков пламени в керосинке

была драконья пасть.

Любовная песня с подвесным вентилятором

Мы – стальные лопасти старого вентилятора.

Шуруп, подвесивший нас к потолку, помнит

язычок отвёртки, закрутившей его головку,

и стон бетона в момент проникновения.

В углу комнаты включено радио, и по нотным станам лезут вверх

слова, как строительные рабочие с напруженными мышцами.

Кто-то поёт: «Если любить тебя – ошибка,

я не хочу быть прав».

Работа

Это не всегда чернота под ногтями,

синий воротничок,

отвёртка,

шуруп.

О, голые девочки,

которых можно повесить на облупившуюся штукатурку,

и пальцы хозяйки буфета, привыкшей размешивать «две ложки сахара и каплю молока».

Нет, романтики нет ни в платёжной ведомости, ни в инфляционной надбавке,

ни в бутылке коньяка к празднику.

Только зубчатые колеса станков, рычащих, как львица,

когда джунгли давным-давно отплясали на её свадьбе.

Вечерний зной

Вечерний зной – это честное слово улицы.

Та красота лета, что не приносит трофеев,

красота, по сравненью с которой даже ответ бога Иову

был только ветром, дувшим в загривок зверю.

Что будет с тем, кто сидит в кафе, как на пограничной заставе,

с сердцами девочек, которые не могут выбрать страну, город, ночь,

и с тем, кто перелистывает сердца, будто забытую коллекцию рисованных открыток.

По дороге в Арад

Белые овцы по дороге в Арад,

как молочные зубы пустыни.

Война продолжается,

а волк, что возляжет с ними, ещё не родился.

Панковская песня, начинающаяся двумя строками Чехова

Тот, кто вешает револьвер в первом акте,

выстрелит из него в третьем.

Из дула вырвутся пряжки куртки, стальная цепочка

и ножи шагов той, под которой расколется

асфальт улицы Йегуды А-Леви.

А пока что, она подкрашивает красным пряди волос на затылке,

как бедуин, метящий овцу.

Кто знает, может быть, пастушья свирель – конец её сна.