Стороны света (литературный сборник №16)

Весь край перевоеван от и до,

о чем и камни рассказать могли б

в сухих садах с добавкой олеандров:

великий фараон у Мегиддо,

у стен столицы сам Синаххериб,

а позже – Кир и пара Александров.

Последний был из наших: иудей.

Фамилия его была Яннай.

Народ его не полюбил – за вредность.

Он перерезал множество людей

(из тех, кому он не сказал: «Канай

отсюда на хрен»). Такова конкретность

творящихся – или творимых – дел…

Смотрю навстречу завтрашнему дню,

слегка оскалив сточенные зубы.

Я в настоящем что-то проглядел.

А этот… заберет мою родню,

и все его поползновенья грубы.

Тель-Авивский полдень

(Улица Игаля Алона)

Дома циклопической кладки.

Деревья тропической складки —

просторные, как веранды,

узорные жакаранды.

И полдень июля, похожий

на прочие, выбелит плиты;

смягчен левантийскою ленью,

замедлит каленые стрелы.

Обтянуты смуглою кожей

конечности, полуприкрыты;

готовые к совокупленью,

все особи половозрелы.

И в полдень, под купами сада,

где ящериц брачные игры

и так ветерок обдувает

под сенью широкой оливы,

пластами слежалась прохлада,

все беды – бумажные тигры,

и лучше едва ли бывает…

Запомнится день как счастливый.

Июль 2010, Тель-Авив

Катя Капович

ЧЕРНОСТОП

* * *

Вы думаете об отчизне,

вас с этим поздравляю я,

а у меня чудные мысли

и даже им я не верна.

И каждый раз я изменяю

то этой мысли, то другой,

как будто варежки теряю

в снегу бесчисленной зимой.

Как будто сею из карманов

рукою холодной серебро,

дыша туманом и обманом,

и нет отчизны. Ничего.

* * *

Бог пуританский ироничен к метрике,

подумаешь, застыв с утра в воротах,

что мы – викторианские помещики,

переселенцы на больших болотах.

По черностопу ходят псы охотничьи,

пугая стаи чуть охрипших галок,

и на ветру усадьбы как с иголочки

с огромным серым дымом на порталах.

Здесь по-простому чествуются праздники,

здесь и не празднуют, похоже,

у дней простые стоптанные задники,

с резиной эдисоновой подошвы.

А ты сверли мерцанье однозвёздное,

точи огонь и возводи стропила,

и тайну навсегда храни морозную

для жизни строгой, строгой и унылой.

Голубоглазо стеклышко бессмертия,

шуршат часы с докучным опозданьем…

Пойдем, викторианское наследие,

ирония моя, потараканим.