Красная розочка. Рассказы и повести

– Как не знаешь? – тревожно сказала она, улыбка медленно сошла с губ, лицо стало жёстким и усталым.

– Нет, нет. Не то и не так. Я ещё не знаю, как представить слово «люблю». Его так часто повторяют. Если это то, что хочу всегда видеть тебя, смотреть в твои глаза, исполнять любое твоё желание, если по одному взмаху твоих ресниц я готов пойти куда угодно и на что угодно, если я не представляю завтрашний день без тебя, без этой улыбки и этих глаз, лукавых и ясных, как иссык—кульский день. Я хочу взять тебя на руки и нести через эти горы и равнины, через время.

– Поцелуй меня, Гена.

Однажды Генка не приходил на берег весь день. Таня бродила по берегам одна, сердилась, скучала, беспокоилась, снова сердилась. Он пришёл вечером, усталый, поцарапанный и счастливый.

– Противный мальчишка, где ты пропадал? Отвечай сейчас же и только правду.

– Вот, – сказал Генка и протянул Тане тройку эдельвейсов бережно укутанных в стебельки суховатых заоблачных трав.

– Генка…, – только и сказала она, и пропащий день её снова заискрился блёстками. И столько нежности было в глазах, что Генка мгновенно утонул в их глубине. Он сразу позабыл, как дрожали его коленки, когда он никак не мог нащупать надёжную опору на вертикальной скале, забыл, как пробирался под ледяной струёй водопада, забыл, как обломился ненадёжный сучок и он улетел в колючие кусты. В это мгновение он готов был бегом пробежать все скалы Тянь—Шаня, собрать все эдельвейсы и усыпать ими эту девушку, лучше которой быть не может.

В отряд как обычно, он пришёл поздно. Его поджидал отец. Он сидел на чурбаке, опустив руки на колени и задумчиво смотрел на огонь догорающего костра.

– Пришёл, старик! – сказал отец, заметив появившегося из темноты Генку. – Долгонько изволил пропадать.

– Ну и что!?

– Да так. Давно тебя не вижу, – и кивнув на обрубок дерева рядом с собой, добавил, – садись.

Генка сел и посмотрел на отца. Тот сидел, медленно потягивая дым из прокуренной, видавшей виды трубки и всё также внимательно смотрел на огонь. Он сидел не шевелясь и думал о чём-то своём. Взгляд у него был безучастный, отрешённый. Генка впервые вдруг осознанно заметил седину в волосах отца густо заполонившую могучую отцовскую голову, глубокие морщины, прорезавшие лоб и усталость тяжёлых надёжных рук, сжимавших сейчас маленькую старую трубку.