Мертвое сердце. Книга первая

В нём с раннего детства ты должен биться за справедливость. Тебя разом используют в своих целях, издеваются и бьют. Но стоит только ступить за высокий забор "Надежды", мир кардинально меняется, добреет и приобретает краски.

Потому рано или поздно побег становится первоочередной задачей. И это случается почти с каждым. Кто?то не выдержав и пары месяцев, а кто?то, дождавшись совершеннолетия. Я была из второй категории – идти мне было некуда.

Однако были и те, кто не стремился к побегу. Такие как Барсик пользовались привилегиями, оставались тут до двадцатитрехлетия, а потом обеспечивали детдом.

Серая крыша, покрытая мокрым от сырости шифером, показалась из?за редких деревьев и потрескавшихся многоэтажек, а я почувствовала, как в животе завязывается узел из страха и сомнения.

– Боишься? – как будто в ответ моим мыслям спросил мужчина, задумчиво почесывая топорщащиеся усы.

Киваю и смотрю на кирпичное двухэтажное здание, которое неумолимо приближалось, давя на психику. Не хочу туда. Будь у меня выбор, оказалась бы сейчас в другом месте. Но его у меня нет, так что открываю дверь и ступаю на мокрый бетон. Дверь сразу захлопываю, не желая выпускать тепло из нутра старого автомобиля. Даже там мне дышалось легче, чем под моросящим дождем и серым небом у ограды Дома. Подставляю лицо холодным каплям и вдыхаю морозный воздух.

Страж закона идёт впереди, вынуждая плестись за ним, в отчаянии поглядывая на тучную спину. Ему?то что до моих проблем, у него своих – миллиард. Я, возможно, ноя постоянно о своей жизни, живу раз в пять лучше чем он. У меня хоть время позавтракать есть.

Миновав парк с редкими деревьями, мы поднялись на крыльцо, на которое ступать то опасно – бетон потрескался и покрошился от времени. Тяжелая обитая ржавым железом грязно?жёлтая дверь открылась с громким скрипом, разбудив сторожа и вахтершу.

– Доброе утро, Валентина Сергеевна! – сказал, улыбаясь старушке, дядь Миша, – как Ваше здоровье?

Женщина скривилась ещё больше и покачала головой. На вид ей было лет семьдесят, но морально она готова была орать ещё лет двести. А ещё жаловаться на боль в спине и раздавать тяжелой рукой подзатыльники всем, кто ей не угодил.