Страннствия

Вещи все – это космос неведомый, очень страшный,

облюбованный для приключений опасных и странствий.

Я б хотела на крайний случай в зеркальной коробочке глаза

сохранить этот сладкий, щемящий, как вечность, ужас.

К сожалению, детство не станет игрой или стилем,

ни биноклем, пенсне, театральным волшебным картоном.

Как к глазку в двери, прижимаюсь к нему, наблюдая мили

одиночества в сером зеркальном глазке напротив.

«По горючим, расплавленным, белым…»

По горючим, расплавленным, белым

хлопьям снега на смазанном фоне,

лиловатом, промокшем – память:

в этом коконе какофоний,

что не стало осуществленьем,

то, что съежилось, – стало снегом,

из горючих, расплавленных – кратер,

черный кратер – под снежным веком

близорукое детство ловит

сквозь ресничные щели – дыры,

дыры черные – что в них будет? —

долго думает птах в постели.

Из горючих, расплавленных – снежное:

будет нотной бумаги много.

Тихо детство мое – мятежное —

репетирует монологи.

Лесенка

Я не умела перелезать через лесенку на детской площадке,

спотыкалась на ровном месте, падала, разбивала коленки,

не любила играть с детьми во дворе, одалживать лук у соседки

и пошла в первый класс вся вымазанная зеленкой.

Ни один из праздников не соответствовал жажде

праздника, часто просто не брали, будни

уходили на созерцанье жизни сквозь жалюзи, и однажды

за окном я открыла, как в прахе ее поют золотые гусли.

Пыль умела и петь, и летать – в этой странной раме.

И отбросив кубики, я выслеживала ее мысли.

А когда ты взял меня за руку и позвал стихами,

я не то что лететь, я сама стала вешней высью.

Вот и всё о полетах, разбитых коленках, луке:

в каждом детстве бывают ветрянки и недовольства миром.

Больше, право, и нет во мне ничего, кроме той застарелой муки

по любви, что летит там где-то, где шрифт – эфиром.