Страннствия

ся цветка на парижских полотнах Шагала,

голубиные души звезд у виолончельных ню Модильяни —

в лужицах их пустых и бездонных глаз,

там – всплески открытых, пронзительно-ярких красок:

– звездочка моя, девочка моя, фейгеле моя

– мальчик мой, местечковый мой, грустноглазый мой

– девочка моя, фейгеле моя, звездочка моя

4

Звездные дыры Освенцима – желтый немой

шестиконечный ужас, нашитый на грудь

непробудного молчанья вселенной,

но и там,

за звездными колючками концлагерной проволоки,

протянутой сквозь безумный оледеневший космос

страданья,

там

тоже всплески открытых, пронзительно-ярких красок,

плачут тени:

– звездочка моя, девочка моя, фейгеле моя

– мальчик мой, местечковый мой, грустноглазый мой

– девочка моя, фейгеле моя, звездочка моя

5

И вот пока еще не поседело небо с восходом

тусклого солнца, не побледнели и окончательно

не исчезли звезды с горизонта несостоявшейся

встречи, не погибли среди миллионов лет

мирового изгнанья родные души,

маленькая, она разбивает свои лучи

на кусочки цветного стекла, чтобы стать

калейдоскопом – живой игрушкой —

для далекого чужого человека,

умирающего на другом конце света

от тоски о несовершенстве созданья,

в нем всплески открытых, пронзительно-ярких красок,

плачут зеркальные тени:

– звездочка моя, девочка моя, фейгеле моя

– мальчик мой, местечковый мой, грустноглазый мой,

– девочка моя, фейгеле моя, звездочка моя

6

Поцарапанное эхо маленькой погибшей звезды, скрип

дешевых цветных стекляшек, скрипичное соло

обманного эха сердца —

в местечковой колыбельной свадебного «навечно»,

эхо,

которое некоторые печальные рыцари до сих пор путают

с шумным величием волн, движимых бледной луной.

ди шатн вэйнен:

– штернэлэх майн, мэйдэлэх майн, фэйгэлэх майн,

– йингэлэх майн, штэтэлэ майн, митн тройрикн

ойгэлэх майн,

– мэйдэлэх майн, фейгеле майн, штернэлэх майн

плачут тени,

плачут тени.

Дверь

Почему-то детства становится меньше и меньше,

не в цене штуковины без смысла – всякие монстры и духи.

На дверях сизокрылая вязь из побелок и трещин,

вызываю тебя, дух облупленной детской вещи,

в перламутр бинокля, в резную игру шкатулки.

Если дело всего лишь в оправе, в земной опале

взгляда, в коем роднится лупы стеклянная лужа

с яркой радужкой детства в веселом клейме детали…

В детстве вещи, как в зеркале томном – почти недужны.