Очень мистические истории

Его перестало трясти, и теперь он хотел одного: увериться, что не сумасшедший. Или чтобы кто-нибудь его уверил. Он покосился на Лизу, но та смотрела в кружку. Должно быть, Клавдия Михайловна ей эту историю каждый раз проговаривает. Что за дьявольский дом?

– Вроде того, – Трофим Иванович ощерился, пахнуло несвежим дыханием.

Глеб хотел было спросить, а как насчет людей, но не решился.

Трофим Иванович тоже замолчал. Лиза вцепилась в опустевшую кружку. От напряжения костяшки пальцев побелели. Девушка выглядела испуганной.

– Ясно, – выдавил Глеб, хотя так ничего толком и не понял. – Слушайте, Трофим Иванович, – начал было он, но запнулся на полуслове. Перед глазами замелькали черные точки, до слуха донесся знакомый шепоток. Иди к нам.

– Олечка и людей варит… – шепнул дед.

Глеб уставился на стену, силясь сконцентрироваться на синих цветочках. Смысл последней фразы деда доходил медленно. Краем глаза он заметил, как Лиза бесшумно прислонилась головой к стене. Обмякла. Кружка громко ударилась днищем о столешницу.

Терлись боками бутылки на балконе.

– Слушайте, Трофим Иванович, что вы? – прохрипел Глеб, но снова не договорил.

– Ну, ну? – дед вперил в него мутные, навыкате, глаза.

Цветочки на стене расплылись пятнами, взметнулись вверх. Больно приложившись затылком о холодильник, Глеб упал на пол. Из последних сил промямлил:

– Сволочь…

* * *

Тусклая лампа покачивалась. Та самая, которую они не успели погасить. Кособокая тень прыгала с одной стены на другую.

В вонючем тумане было сложно дышать. Коричневое марево клубилось, изрыгало отростки, похожие на щупальца, внутри шелестело и визжало, топотало тысячами лапок.

Так продолжалось очень долго, по крайней мере, ему казалось, что тело его давно разложилось. Он не чувствовал ног и рук, биения сердца, вообще ничего не чувствовал. Кроме тревоги. Ведь однажды марево рассеется и тогда он увидит ее. Гигантскую крысу с пастью-клювом, на тонких голубиных ногах, между которыми свисает огромное брюхо.

А из мусоропровода прямо в глотку ей будут падать бурые сгустки вывареня, который Олечка готовит как раз в эту минуту.

Приглушенный женский визг развеял дурь.

Первым, что он почувствовал, была нестерпимая горечь на языке. Вторым – вонь. Не резкая и острая, но удушливая, неотвратимая. Глеб тряхнул головой, втянул носом густые сопли. Во рту стало солоно. Хотел сплюнуть, но понял, что не может. Рот стягивала тряпка, из которой на язык сочилась та самая горечь.