Через стекло от осколков

я плыл из созвездия рака

от – утреннего сквозняка

и – возвращался в осень,

но холод не жог глаза:

я видел созвездий осыпь

и желтую в белом озимь

взъерошенную в снегах,

как мой полупьяный остров

не уплывал – в темноту,

как парус от дома остов,

оставив щемящий воздух,

держать мою тень на лету,

когда еще ветер сносен

и – был на него рефлекс,

я сны пропускал в восемь,

зная, что осень в шесть

теряла меня от бессилия:

кругами, с дуги другой

я был неспособен осилить

в окно обвал ветряной,

и свет не сходил, не таял

как все в преисподне дня,

я видел в нем осень в мае,

как снег веселил поля.

все в искаженной виде

а на сетчатке вверх дном.

Как же неправ Овидий,

описывая дурдом

а я защелкнут на двери,

от скуки считать этажи,

слушать пьяные бредни,

шатаясь, ловя виражи.

видеть: вестью откуда

птица влетела на свет

поглядеть как посуда

в дребезгах ловит снег,

какие на память осколки,

с чем недопитый стакан,

отрывки газет, перетолки

сквозь битые

линзы стекла

и не наяву, по приметам,

когда свет в моем окне

и бабье с гуслями лето

тускнело, меняясь в игре

и желтым пятном птица

в – не акварельной охре,

в мозаиках астры и лица

вдыхают рассвет на реке.

И брызг и огней осыпь

входила, ломая мой сон,

а я – подбирал шопот

молчать и ни слова ртом,

когда еще утро свежим

и утро не сушит глаза,

а поздняя осень реже

в дожди,

незаметна в слезах.

О, Рио-Рита

В мутной с утра сфере

двумерными все дома

или прохожий в сквере

в плоскости два на два.

Тех же размеров, в омуте

с колоколов в два ряда

плоские звуки не тонут

как в тихих широтах <Ра>

или – как с ветки птаха

серой под белым мелком

охвачена плоским страхом,

слетая кривым углом.

От этой головоломки

я стекол сдирал пелену,

помня как ранят осколки,

дыру оставляя окну,

видеть в тумане причины

шаткий на сваях причал

и бриз от немой отчизны,

скрип половиц по ночам.

Третьих ища измерений

палаты, людей, тишины.