Мировая поэзия. Том четвёртый

Это чтобы в пространстве меня не теряли,

будто вернулся в другой мир на ночлег,

чтобы мне повсюду больше доверяли.

Артритным коленом опять пинал мрак,

освещённый тюремным «продолом»,

частью мозга понимал, что брак

это место под любимым подолом.

Под водой океана или образа жизни,

на одном полушарии нашего светила,

где нам с женой без укоризны,

вдруг рядом места не хватило.

Между нами – проход в камуфляже,

нагромождение железа, бетона,

образы мыслей подонков и даже

грохот мыслей и любовного стона.

Место, где я находился – тупик,

мыс, вылезший их жизни – конус.

Время прожито, перешагнув через пик,

часы беззвучно шли, сохраняя Хронос.

То, что исчезло, поделил на два,

в результате получил идею места.

Когда нет тела, важны слова,

цифры не значат ничего, кроме жеста.

Поднимал веки и видел край,

за которым нет беспредела.

Это местность, где наш с тобой Рай,

где мы недоступны с тобой, как тело.

Вот и праздник настал, с тобой

мы встретились опять с разлукой.

Я одарил тебя собой,

украсил одиночество и скуку.

Я дотронулся до твоего слуха,

эхом голоса, что изнемог.

На старика тоже бывает проруха.

Нашей жизни уже написан пролог.

Ты прочтёшь без мыслей позёрства

мои тайные рифмы, как ноты

и извлечёшь из них наше несходство.

Наши дети никогда не будут сироты.

Нам показалось, что рядом шагали века,

звуки через стекло, как любовные знаки,

незримо коснулись о руку рука,

при свете тюремном, как будто во мраке.

Там одиночество захлопнул капкан.

Была закрыта дверь и заколдован вход,

как будто был опорожнён стакан,

у решки календарь, перечеркнувший год.

Был запах чая, вонзившийся в судьбу,

от скрежета зубов запомнил звон в ушах,

грохотала тишина в пустом углу

и тьма блестела в прожекторах.

Память соскребла любовь к отчизне

и она превратилась в прах,

на задворках моей жизни,

догорая на моих костях.

Кажется, долго жил, отмеряя свой календарь,

сидел внутри, смотрел наружу.

В зеркало глядел, как на фонарь,

завидовал котам, лакавшим воду в лужах.

Решётка ничего не исправляет,

кругом проволока, неспособная взять до-диеза.

там время всеми играет,

перед лицом чугунного железа.

Утром в камере царил тот покой,

когда наяву, как во сне,

ширины было мало, но, пошевелив рукой,

словно реально прикасался к тебе.