Самые нежные

На проклятие обреченный,

с детских лет на цепи смерти – повод такой короткий!

Дай мне повод! Твой недвижим остается рот.

Дай мне повод и шанс показать тебе: это знание

не подарок, не дар, оно – сущее наказание.

Это боль, что все губит вокруг, а меня сжигает, и

того хуже любовь к тебе: слишком она живая.

Это чувство в рот дулом, любовь к тебе в горле комом.

Сердце жарким в груди раскаляется угольком, он

плавит мир вокруг, истину в серое перекрашивая,

и нет больше ни черных, ни белых.

мир сжимается в точку, расходится, как Вселенная.

Расползается нежность, как смрадный могильный тлен,

но не дай мне возможности юркнуть змеею в душу, ведь

хуже смерти любовь моя, не пожалев, разрушит.

Хуже ада любовь. Так не дай мне, родная, знака,

что взаимна она, иначе безмерно плакать.

Но сметаешь улыбкой запреты мои и цепи.

Если б только ты знала, что ждет нас с тобой в конце.

Жажда

Для других ты – огонь, для меня сплошной лед и камень.

Я тону в этой жажде легкий твоих касаний,

я мечтаю о них так голодно, непрерывно,

но касаться тебя – срывать цветок до поры.

Для других ты – тепло, легкий весенний бриз, и

поцелуи твои – в судьбе моей главный приз,

я мечтаю о них. Так звери бегут в капканы.

Но тебя умолять о них – соль себе сыпать в раны.

Для других ты всегда: даришь весь мир собою,

пока я, словно волк, твоей связанный цепью, вою.

Но настанет пора, истрескавшейся пустыней

пустота твоей жизни настигнет, и ты в ней сгинешь.

…И тогда моя жажда прольется на твою почву,

когда наконец придешь, потому что хочешь.

Этому сбыться едва ль положено

Этому сбыться едва ль положено.

Ты трогаешь пальцами жадно кожу

и, щупая перья под ней, тревожно

решаешь: «А звать врача?»

От этой болезни нет в мире средства,

она хуже самых страшнейших бедствий.

Слова б его резали злее лезвий,

но губы его молчат.

Сорвались бы, жаля обидой черной,

но он, на молчание обреченный,

поводит лишь только своим плечом, и

ключицы его остры.

Глядишь: кость прорвется, крыло расправит,

и будет тогда улететь он вправе.

А сердце, что ребер лежит в оправе,

посмеет к тебе остыть.

Лежишь на груди его, слышишь стуки

и злишься, силками вокруг него тянешь руки,

его обрекая собой на муки

без неба терпеть и жить.

Но, перьями столько набив подушек,

сама понимаешь же: только душишь.