Радость наша Сесиль

«Формовочный голос, на глиняном сгустке родится румянец…»

Формовочный голос, на глиняном сгустке родится румянец:

спеши кирпичу сообщить прямоту образумленных линий,

изъятых из древних построек, от юртовой тьмы и неволи

спасенных оседлым вниканием в ход отсырелых времен;

распаду даровано право полюбленным быть,

поглажены трещины ливневым воздухом, ласковым знаньем,

прощенная плесень вливается в тело, давая бессмертье;

достаточно ритма для речи – и можно о музыке знать

лишь краешком жизни: плечом прислоняйся к плечу,

товарищ, смыкая ряды обновленья, пока

покой в сладкогласных цветах утопает

и не за что – слышишь – нам не за что больше краснеть.

«Тонувшие в сердце предметы хватались…»

Тонувшие в сердце предметы хватались

за все смысловые доступные связи: не ведать

о хрупкости всяких соломинок, стиснутых крепко,

когда не хватает дыхания, хватку ослабить

сложнее, чем верить в творящийся замыслом обжиг.

Всплывающий город мигает огнями о массе воды,

звучавшей сквозь время, но правду не смывшей:

где памятник вечным рабочим, темнеет земля, дотлевая;

обломки поднять бы со дна да завлечь пересборкой

себя в тишину – о подобных желаньях волна

толкает волну, их касанье стремится предстать разговором

о нашем единстве, об общности правого дела.

«Обмакнутый сквер отряхает излишки фабричного дыма…»

«Обмакнутый сквер отряхает излишки фабричного дыма…» —

звучаний таких угловатых набросано много на душу,

а все не прикрыть речевое зиянье, чье дно бессловесно;

в портретах народа наметишься, свет, завлекающий нас

в победные чувства: в древесном стволе засиделся

незябнущий воздух, обмотанный мраком: привет, теплота,

за вход в безмятежность запросишь словесную мзду,

качался фонарь, наготой ослепляясь, роняя мятущийся отсвет;

снимает одежду электрик, входя в мелководный

целительный ропот, лицо превращающий в лик;

как жаль, что вода по колено тому, кто остался.