Радость наша Сесиль

«Художник глядит на оборванный провод, на белые искры…»

Художник глядит на оборванный провод, на белые искры,

что падают в снег примешаться к всеобщему жгучему хладу;

сквозь каждую вещь закоптелые лица рабочих прогля?нут,

а он озабочен лишь кистью: распахнутый ящик палитры,

зачем с косметичкой гиганта ты схож? Замышляется пудра

на верхних слоях обесточенной воли народной:

для чистого лба, для разглаженных мылом морщин

шуршит порошок, нагнетаются жаром печным

румяна, коль тело восходит сквозь сажистый вдох

в золу, что не признана общим истоком.

«Пыльца рассыпалась, и в каждой крупинке маячил рассвет…»

Пыльца рассыпалась, и в каждой крупинке маячил рассвет,

просеянный сквозь духоту автозаков – зачем же

таким укрупненным масштабом тревожить уснувших друзей:

созрела клубника, приземный туман прожигая насквозь

восславленной алостью: чем залатаешь понятные дыры,

коль слово твое слишком ясно и нити молчанья блестят

прозрачностью этой небесной, что сходит к земле и плотнеет,

предметные взяв очертанья в заложники? Нечем

отбиться от почвенной сырости – брось

легчайшие камни, что вмиг тяжелеют полетом безмерно —

в ладонь возвратиться не в силах, ложатся на небе,

надеясь дождаться строителя, бывшего всем.

«О голосе этом природном, цветастом, не скажут…»

О голосе этом природном, цветастом, не скажут

система одобренных знаков и символов четкий набор;

в крыжовнике найдена колкость, но все же

он принят в садовую негу – и трется о ветер,

стараясь шипы затупить: все молчит зеленцой виноватой

о знании детском, закинутом выше, чем кроны смыкались

с дневной тишиной… От плодов не отдернуты руки:

касанье кустов, словно правду, терпеть, представляя —

выходит сквозь дверь болевую ненужная тьма – загостилась

в податливом теле, как будто хозяина нет;

о знании правил, законов, приказов недолго

клубнике краснеть, воспрещая душе поворот

к земле – ну а книгой предписана сладость,

и нечего слушать немые растенья, что дышат

в надзор полицейский, надеясь недоброе время согреть.