Радость наша Сесиль

«Объятья сто лет воплощались в словах, но все те же…»

Объятья сто лет воплощались в словах, но все те же

туманности в здешних местах, осененных прочтеньем;

клевками напрасно назвали разрывы шрапнели, пороча

прославленный клев, захвативший вниманье —

в солдатском строю утомился просвет, попросил

привального счастья, согретого пламенем райской махорки;

гляди, как солдаты хватают чернеющий воздух голодными ртами:

пускать пузыри сопоставленной речи, пока основатель войны

учетом цветущих сомнений, как бог, озабочен:

на этом закончится сходство, но взглянет ли кто

чуть дальше, чем правда секундная, зримая болью…

Наживка, чурайся людского жевка, ведь смешаться

с молчаньем военным не хочет никто из бессмертных.

«Любить поплавок ли в ритмичной одежде дрожаний…»

Любить поплавок ли в ритмичной одежде дрожаний,

принять эту реку со всеми ее берегами на веру —

скажи, учредитель сердечного пыла: в цветочный устав

внесен человек, словно пункт нулевой и незримый?

Прозрачнейший шрифт израсходован, в жестах найдешь

воздушность обычную, полную памяти, помнящей нас —

когда утоление голода рыбьего фразы разденет,

бесформенность выйдет вперед, наготы не стесняясь,

на фронте нужны добровольцы – отбить у врага

охоту казаться врагом, игнорировать сущность рыбалки;

струится любовь сквозь тела, не цепляясь о ветви

сплетений венозных и камни едва ль загрудинные тронув…

Быть может, поднимется муть – изумленные застить глаза,

но видеть не нужно в подводном биении, где

достаточно быть.

«На лестнице коврик резиновый, ты ли…»

На лестнице коврик резиновый, ты ли

дубинкой расплющенной слыл полицейской:

спасибо тебе, не даешь поскользнуться, где мрамор

сиянием жалким ложится под ноги, прожилкой ведя

к сомнительным статуям: вовремя взяться за ум,

заря, помоги им – и нечего ждать становленья,

ступенями будут, ложась полированной пользой

в обнимку с резиной, спасающей нас

от всяких падений, ушибов, от зряшной нечеткости шага.