Божественная комедия

И был ответ: «В том пламени страдает

Сам Диомед и вместе с ним – Улисс[143 - «Сам Диомед и вместе с ним – Улисс…» – Улисс и Диомед, как известно, участвовали в осаде Трои и были главными виновниками обмана, с помощью которого долго не сдававшаяся Троя после десятилетней гибельной осады наконец была взята.]:

Одна их казнь теперь соединяет,

И здесь в Аду опять они сошлись,

Как на земле сошлись для преступленья.

Их деревянный конь сгубил, и вниз

В кромешный Ад за ложь без сожаленья

Повержены они.

Не ведая пощады искупленья,

Гореть в жилище адском сатаны:

За их обман страдает и в могиле

Теперь Деидамия об Ахилле.

И к довершенью страшной их вины

Караются они за похищенье

Палладиума». Молвил я в волненье:

«Когда они способны говорить

И в пламени, то дай мне разрешенье,

Учитель мой, – могу ль о том просить? —

Тех двух теней дождаться приближенья;

Тебе известны, мудрый мой поэт,

Все тайные души моей стремленья…»

И мне Вергилий дал такой ответ:

«Мой сын, твое желанье одобряю, —

Поистине, дурного в этом нет,

А потому его я исполняю,

Но об одном прошу, чтоб ты привык

Воздерживать, где нужно, свой язык.

Все помыслы твои я понимаю,

А потому мне предоставь ты речь

С тенями; должен я предостеречь

Тебя, что эти греки, может статься,

С тобой и говорить не захотят…»

Когда к нам пламя стало приближаться,

В котором тени двигалися в ряд,

Не в силах на пути разъединяться,

И отступить вперед или назад,

Тогда мой спутник молвил им: «О, тени!

Когда хоть чем-нибудь мог угодить

Я вам в своем высоком песнопенье,

Не торопитесь быстро уходить,

И пусть один из вас мне повествует

О том, за что он осужден страдать

И в этом вечном пламени тоскует».

Тогда один светильник задрожал, —

Так ветер иногда огонь волнует, —

И в тихом колебанье зароптал.

Тень перед нами тихо закачалась,

Как будто бы – за ней я наблюдал —

Заговорить с усилием сбиралась.

И, наконец, я услыхал слова:

«Когда вперед куда-то порывалась

Моя душа, и кинул я едва,

Не в силах совладать с собой, Цирцею,

Жизнь впереди казалась мне нова,

И увлечен я был невольно ею,

Забыл отца, свою отчизну-мать,

Расстался с Пенелопою своею.