Пятый легион Жаворонка

Виния в изумлении и некотором испуге уставилась на дочь префекта. Корнелия отличалась высоким ростом, пленительным сложением и была одарена всем, чем может одарить юность: здоровым румянцем, нежной кожей, собственными густыми локонами. «Она вовсе на него не похожа», – думала Виния, созерцая массу черных кудрей и серые с прозеленью глаза. Корнелия чуть повернула голову, отыскивая взглядом отца, стремительно шагнула вперед. «Ох, нет, похожа. Как она улыбается? Как ее отец? Тогда Рим погиб».

Но Корнелия не улыбнулась.

– Могу я войти?

– Конечно! – воскликнула Виния, опережая брата.

– Простите, что прервала вашу трапезу, – сказала девушка.

Фуск, наконец, опомнился.

– Корнелия, откуда ты?

– Сегодня высадилась в Остии, – ответила она спокойно и ясно. Подождала несколько мгновений, пока префект сообразил подвинуться и уступить ей часть ложа. Села. Объяснила: – Хотела сразу отправиться в Альба-Лонгу, но, по счастью, услышала, что император в Риме.

Фуск вовсе не был доволен ответом.

– Но почему ты покинула Толозу? Почему не сообщила мне? Я бы прислал людей…

– Мне достало собственных слуг, – ответила Корнелия так, словно для юной девушки было самым обычным делом отправиться в дальнее путешествие. – Боюсь, мое письмо запоздало. Я отослала его за неделю до отъезда.

Виния Руфина смотрела на нее во все глаза. «Мне бы такую уверенность – в тридцать лет, не то, что в пятнадцать».

– Быть может, – Корнелия поднялась, – мне следовало дождаться тебя дома? Прости, не утерпела, – добавила она все также мягко, спокойно, без малейшего намека на улыбку.

Виния бурно запротестовала. Не может же гостья так сразу покинуть ее дом, не отпив ни глотка вина, не вкусив угощения. Не дожидаясь согласия префекта и его дочери, хлопнула в ладоши.

– Гермес, подай чашу.

Корнелия взглядом спросила позволения отца, вновь села, приняла кубок, сплеснув немного вина, призвала милость богов на обитателей этого дома.

Остальные молча наблюдали за ней. Мужчины улыбались – с каждым мгновением все шире и шире. И, по мнению Винии, – глупее и глупее. «Ну, да, лицо не испорчено румянами и белилами, тело – тугими повязками. Но локоны, рассыпавшиеся в беспорядке – я знаю, сколько часов она провела перед зеркалом, создавая такой беспорядок».

Марк положил, наконец, огрызок яблока, который продолжал машинально сжимать в руке.