Екатерина Чубарова

– Откуда вы узнали обо мне? – спросила я. – Как меня нашли?

– Позвольте – я расскажу… Мой дедушка имел переписку с вашей бабушкой. Он дал мне три адреса…

Синьор вынул из кармана пиджака гладко сложенную бумажку. Я протянула руку.

– Позвольте мне оставить… Nono mio… Это его последние буквы, – он поцеловал бумажку и вернул в карман на груди. – Простите. Дедушка растил меня… Я искал Екатерину Чубарову. Я не был никогда в России и не понимал, куда ехать. Здесь всё далеко: один адрес, другой адрес… Я сказал себе: поеду в San Pietroburgo – там мне помогут.

Нашёл Caterininschi canal. Мне сказал дворник, что в этом доме никто не живёт долгое время. Назвал владельца – его фамилия оказалась как вашей бабушки от мужа.

– Владелец дома теперь – мой отец. А бабушка умерла давно, уж тридцать лет как.

Князь перекрестился слева направо. На мизинце его правой руки блеснул золотой перстень.

– Мой дедушка не получал от неё письма долгое время. Ваша бабушка не жива – он не знал. Через месяц ему исполнилось бы сто лет…

– Это дедушка научил вас так хорошо говорить по-русски?

– Да! Он жил в России восемь лет.

Четыре года – в San Pietroburgo.

– И в Петербурге познакомился с бабушкой?

– О, я не знаю! – синьор качнул руками вправо-влево. – Возможно, да… Дедушка не сказал мне. Перед смертью он отдал мне этот саквояж и сказал: в нём история об удивительной русской женщине. Он взял с меня обещание отвезти саквояж в Россию и передать Екатерине Чубаровой. Но мне дворник сказал имя вашего отца.

Я сделал запрос в адресное заведение, послал карту. Она вернулась мне с вашим адресом.

Чёрный саквояж на соседнем кресле-«ножницах» смотрел на меня латунными гвоздиками, вбитыми в кожу. Круглые замки ловили мой взгляд.

– Могу ли я открыть?..

– О, да! Да! Это всё – ваше!

Я отодвинула чашку, чтобы не пролить на бумаги. Расстегнула. Изнутри пахло тёплым домом. Не ветхостью, не сигарами. Скорее, сухими цветами. Померанцем… или магнолией.

Я вынула письмо.

Бабушкина печать на конверте.

Её почерк: мелкие круглые буквы, высокая строчная «н», лёгкий нажим пера и ни одной кляксы. Она могла капнуть чернилами на платье. На бумагу – никогда.

Большие листы, как рукопись романа, писала не её рука.

– Это ведь не итальянский?

– Позвольте мне, – синьор Марко потянул бумаги у меня из рук. – Это наш старый язык.

– Но мне самой не перевести…

– Я помогу вам, – он тронул свою грудь и выставил на меня ладонь. – Это дедушка писал.