Ты будешь смеяться, мой князь

Вместо открытых лиц глядели лица угрюмые, высохшие, полные страха перед местной шляхтой, которая набегала подобно язычникам, подобно грозе – забирала все съестное, тащила девок да коров, а мужиков вешала на ближайшем суку.

Словно учуяв опасения Збышека, слева, со стороны холмов, показалось облако пыли, а вскоре и телега, которую оную пыль вздымала.

Збышек прихлопнул муху и устало облокотился о луку седла. Переступила с ноги на ногу Булка. Солнце скрылось за облаком и выглянуло снова, пока телега приближалась.

На передке восседал мужик: с рожей цвета сухой земли, со стеклянным взглядом. Не доезжая до Збышека, он охолонил лошадей, и те пошли медленно, величаво. Блеснула радугой упряжь, и в глазах возницы отразился узор облаков.

– Скажи, добрый человек, – обратился Збышек, – что на камне тут намалевали?

Мужик не повернул головы, будто не слышал, и Збышек повторил вопрос.

– Да что ты пьянь эту спрашиваешь? – раздалось из телеги на волотовском наречии. – Ну, стой, скотина.

Возница, не меня ни позы, ни выражения глаз, натянул поводья и буркнул «Бжалте». На Збышека пахнуло крепким перегаром.

– Как ехать, так вечно зальется по самые уши! – донеслось из телеги. – У-у, проклятый!

Збышек наконец разглядел над бортиком пшеничный колосок и чьё-то колено. Выходило, лежал кто-то внутри: закинул ногу на ногу и жевал травинку.

– Дай побачу… – Телега скрипнула и наклонилась набок, из-за бортика показалась рука в перстнях – как если бы путник потянулся со сна.

Збышек не сразу догадался, что последняя фраза предназначалась ему. Он чуть наклонил голову, силясь разглядеть очертания за бортиком, но солнце скрывало детали.

– Чем же гиблый?

– Да ну как везде. Идолопоклонцы резали единоверцев, единоверцы – идолопоклонцев, так что дед лесной не разберёт, кто там воет по ночам. Пошто тебе болото это?

– Да особо не по што, пане. Ищу, куда руки свои приложить.

– Ищет он! – телега вновь скрипнула, и в щелях бортика мелькнул зелёный глаз. – И на что твои мотыги годятся?

– Да много на что, пане, только душа ни к чему не лежит.

– Лентяй то бишь? – За бортиком хмыкнули.

Збышек поморщился и посмотрел на «гиблую» дубраву. С тех пор, как покинул он родные Ялины, минуло две осени и вот наступала третья. Рожь катила свои золотые волны по полям, и дубы еще стояли в зелени, но березы на опушке желтели, облетали.