Царица поверженная

Он замолчал и продолжал целовать меня. Его губы спускались все ниже.

И снова я стыдилась себя, стыдилась желания, которое он во мне пробуждал. Еще один женатый римлянин – не безумие ли с моей стороны вновь вступать на стезю, уже принесшую столько горя?

Я отстранила его и собиралась сказать, чтобы он уходил и не бесчестил ни себя, ни меня; что причиной всему вино, а назавтра он обо всем забудет. Но эти слова так и не прозвучали – ведь он на самом деле мог устыдиться и уйти. А я этого не хотела.

В полумраке я видела его лицо, искаженное вожделением, от которого трепетало его тело.

Да что там – и мое тоже. Я забросила руки ему на плечи и потянула вниз, на кровать, стоявшую как раз позади нас. Обнявшись, мы перекатились по ложу, как борющиеся дети. Я пробежала руками по его густым волосам, мигом полюбив это ощущение, а он снова поцеловал меня – на сей раз не торопливо и жадно, а нежно, долго. Это подогрело мое возбуждение еще больше, чем первые горячие поцелуи.

– Я не дикий зверь и не сделаю ничего без твоего желания, – выдохнул Антоний.

Он смотрел на меня серьезно, ожидая ответа.

Я попыталась собраться с мыслями, но в моей голове крутилось одно: сегодняшняя ночь – первая за долгие годы ночь, отданная мне. Я буду не чьей-то вдовой, а просто женщиной. Свободной женщиной.

Мои пальцы пробежали по его плечам – широким, крепким и молодым. Антоний находился в расцвете сил.

– Мой солдат, – повторила я, но уже по-другому, с собственническим оттенком. – Мой командир.

Запустив руку мне в волосы, он привлек мое лицо к своему и поцеловал так, что я забыла обо всем на свете.

Мое тело жаждало слиться с ним воедино, и ничто другое не имело значения.

В ту ночь Дионис, темный бог экстаза и вседозволенности, воистину воплотился в Антония. Я не боялась воспоминаний или сравнений, ибо испытанное мною не походило на то, что я знала раньше. Он взял меня сразу, без слов, и заставил позабыть обо всем, кроме него.

Я уступила его страсти, и крик, родившийся в самой сердцевине моего потаенного «я», был сродни тому, что вырвался у меня при первом погружении в воду гавани – теплую, но опасную, пугающую глубиной и неведомыми течениями.

И до рассвета он еще много раз, снова и снова овладевал мною в темноте. Я думала, что умру от наслаждения.

Перед наступлением нового дня мы проснулись обессиленные, но счастливые. Голова Антония лежала на моей шее, и он, потянувшись, взял пальцами медальон Цезаря.

– Хватит носить его, – сказал он.