Судьба попугая

А тут еще некстати вспомнилось ему прошлое пребывание в Хулайбе, вспомнился коммунист-оборотень Кривицкий, которого судили национальным якутским судом. За что судили? За исчезновение урку-емцев, за то, что по ночам японцам отдавал заготовленную пушнину… Уж не этим ли самым японцам отдавал он соболей? Неужели зря его принесли в жертву? Но как же быть с двумя погибшими контролерами, навечно оставшимися в полупрозрачном льду? «Нет, – думал Добрынин, – не был он невиновным…» Но тут же какая-то другая мысль перебивала предыдущую и твердила шепотом: «Был, был… а контролеры сами случайно погибли!»

Мотнул народный контролер головой, разгоняя утомительные мысли.

Заглянул в комнатку «Петрова».

– Ну че ты копаешься? – спросил уставшим голосом у помощника Ваплахова.

Урку-емец оглянулся. Вид у него был растерянным.

– Все хорошее, лучше с собой бы взять! – сказал он.

– Не будь кулаком! – неодобрительно покачал головой Добрынин.

А сам внутренне согласился с урку-емцем. Но обида за русскую нацию была сильнее, и он твердо решил подарить этой старухе как можно больше, и чтобы знала она, что это ей русский человек подарил.

– Пополам все подели! – приказал он урку-емцу.

Ваплахов тяжело вздохнул.

Через несколько минут две одинаково тяжелые тряпичные военные сумки с провизией были готовы и завязаны.

– Ну что, пошли? – спросил Добрынин.

Забросил одну сумку Добрынин себе на плечо вместе с вещмешком.

Вторую взял урку-емец.

Вышли на мороз.

– А там… одна бутылка спирта оставалась?! – взволнованно сказал вдруг Ваплахов.

– Взял я, взял! – успокоил его народный контролер.

Свежий снег скрипел под ногами. Был он неглубоким и очень мягким, так что ноги плавно тонули в нем, пока не натыкались на плотную корку старого снега.

– Далеко к ней? – спросил шедший позади урку-емца Добрынин.

– Нет, – ответил тот, не оборачиваясь.

Шли, должно быть, час. Сперва увидели поднявшихся и замахавших хвостами пушистых собак, потом разглядели и чум, сшитый из оленьих шкур и оттого издалека не видимый и сливающийся со снегом.

– Чудные собаки! – сказал сам себе Добрынин. – Не лают!

– А чего им лаять? Пасть откроет – холодно во рту станет! – объяснил Ваплахов.

– А мой Митька в любую погоду лаял, – припомнил вслух Добрынин.