Добрый ангел смерти

Я понимал, что жизнь и работа в одном и том же месте чреваты психологическими отклонениями. Помню даже, как что-то нам в школе объясняли о трудностях одиночных и парных космических полетов – в том смысле, что хотеть стать космонавтом и быть им в реальности – это две печальные противоположности. Но, видимо, сравнивать трудности жизни на плавучем рыбзаводе с трудностями космонавтов просто грех. Тут было множество людей, разнополых, разного возраста. И в меру своего развития и воображения они находили себе соответствующий досуг.

Я прилег грудью на бортик и смотрел на плывущий вдалеке сероватый берег. Припухшее красноватое солнце висело на краю неба по другую сторону корабля, и поэтому тут особенно ощущалось приближение вечера. Внизу серебрилась вода. Было спокойно и в воздухе, и на душе. И люди, отстучав обувью по гулкому железу палубы, разошлись по местам, где намеревались то ли выпить, то ли просто поговорить.

Набравшись от влажного вечернего воздуха свежести, я вернулся в каюту. Мы снова ели консервы, пили потихоньку водку, запивая водой. И Даша снова ненавязчиво рассказывала о трудовых буднях.

– Завтра запускаем холодильный конвейер и консервную линию, – говорила она твердым голосом. – В холодильнике рыбы дня на четыре работы, как раз, пока начнем прием свежей – холодильник опустошим. Тонн десять консерв закатаем… Жаль, что в холодильнике одни сельдевые… Если и попадется какая белужка – кто ее заметит, тот и стащит.

– Нет, – я мотнул головой. – Я хочу посмотреть форт Шевченко… по его местам побродить…

– А он у вас что? – спросила Даша.

– Да так, поэт, борец за национальную идею…

– Вроде Жириновского?

– Нет, он был тихий, спокойный. Стихи писал про женщин… такие, с жалостью…

– Чё, ему женщин, что ли, жалко было?

– Было, – подтвердил я.

– Интересно, – искренне проговорила Даша. Задумалась. – Я вообще-то стихи не читаю. Про Анжелику читала несколько книг и «Мать» Горького. Горький мне больше понравился, но «Анжелика» – увлекательней. Не помню, кто ее написал… А стихи я и в детстве не любила. Только когда Роберт Рождественский по телевизору читал – слушала. Но это ж только по восьмым мартам он читал…

Она зевнула, прикрыв рот ладонью.