Не приведи меня в Кенгаракс

Пусть они хоть шесть, хоть десять раз в день едят, лишь бы сготовить все их крупяные запасы, до которых у них самих руки не доходили, да и навряд ли дойдут когда-нибудь.

Поезд мягко и почти бесшумно остановился. Клавдия Николаевна легко отодвинула дверь и спрыгнула на снег.

– Я сейчас, сынки! – сказала и засеменила в сторону тепловоза.

Минут через пятнадцать вернулась.

– Ну и длиннущий у вас состав! Ни разу на таком не ездила, – задышала часто-часто, красная с мороза. – Ну, вылазьте! Уговорила машиниста денька два-три подождать.

– А как же, он что – три дня стоять здесь будет? – Озадаченный Турусов остановился в проеме двери, глядя вниз.

– Ты не беспокойся, сынок. Он тоже человек, у него свои заботы: по делам съездит, да и дом у него тут недалече. Поездит и сюда же вернется через пару деньков.

Радецкий застегнул на себе ватник, нахлобучил валявшуюся на полу ушанку и грузно шагнул в снег с метровой высоты.

– Профессор! Не заставляй старых людей ждать!

Турусов тоже соскочил, и Клавдия Николаевна повела их в тайгу по невидимой, ей одной известной тропинке.

Железнодорожная насыпь осталась позади. Обернешься – не увидишь: кусты, бурелом сплошной.

– Долго нам? – осторожно спросил Турусов.

– Та не, не очень. Через полчасика выйдем.

Навстречу медленно двигалось темное на фоне снега пятно, оказавшееся сухоньким мужичком, шедшим по той же невидимой тропинке.

– Эй, Потапыч! – узнала его бабушка. – Куда эт ты собрался?

– А к рельсам. Скоро поезд пройти может. Подцеплюсь и до следующего «Факела», а то этот мне чё-то не очень.

– Мест нет, али заелся с кем?

– Нет, Клавуша, мест ого сколько, оттого и хочу куда-нибудь, где полюднее. А твой Пашка там, только скурвился он…

– Ты чего болтаешь? Сам скурвился! Ишь, какой умник, ты больно правильный! Едь-едь, пень ворчливый!

Потапыч прибавил шагу и так понесся к рельсам, словно ему могли в спину выстрелить.

Оставшуюся часть пути прошли молча.

Вскоре почувствовался специфический запах, а чуть позже над деревьями вспыхнули несколько огромных языков пламени.

– Что это? – Турусов сощурился за стеклами очков.

– Это он, голубчик, пристанище наше. «Факел», что я говорила.