Точка замерзания крови

6

Циничная, меркантильная душонка! Каюсь, более всего я опасался за жизнь Илоны, но не потому, что мною управляли высокие чувства, вроде долга или человеколюбия. Илона была внучкой богатого предпринимателя, сама владела каким-то совершенно ломовым замком в Вейсенбурге, и с какой бы яростью я не натравливал на себя совесть, упрекая за мздоимство и расчетливость, все равно на душе становилось тепло: если все обойдется, и я доставлю внучку дедушке в полном порядке, старый вояка не останется передо мной в долгу.

Мэд пребывала не в лучшем состоянии. Полураскрытые губы, готовые выплеснуть мольбу или крик, широко раскрытые глаза, скованная страхом фигура, которая, казалось, пытается занять как можно меньше места в пространстве, – все эти признаки говорили о надвигающемся нервном срыве. После приятного полета в салоне первого класса на борту "Боинга", ночевки в московском "Космосе" и сносного сервиса в отечественном "Иле", наша грустная действительность устроила ей спектакль, который девушка приняла слишком близко к сердцу.

А нашу действительность никогда нельзя подпускать близко к сердцу. Это чревато.

Я взял Мэд за руку и солегка сжал ее. Немка подняла глаза, измученные увиденным и воображаемыми картинами будущего, и слабо ответила на мое рукопожатие.

– Все будет зер гут, – сказал я и, пожалуй, впервые с момента нашей встречи на станции Азау улыбнулся естественно. Это получилось легко и без натяжки. Для того, чтобы оставаться самим собой в трудные минуты жизни, Карнеги советует заняться заботой о ближних.

Меркантильная сторона моего сердца увлеклась перекачкой крови, а второй половиной, предназначенной для любви, я искренне пожалел Мэд.

Лариса, краем глаза наблюдавшая за нами, громко фыркнула, словно я позволил себе непристойность в присутствии настоятельницы женского монастыря. Я уже не реагировал на движения этой фурии, смирившись с ее стойкой нелюбовью ко мне. Я пытаюсь переделать какого-нибудь антипатичного собеседника "под себя" только в том случае, если на это нахожу шансы.

Лариска же была безнадежна. Сейчас она часто затягивалась сигаретным дымом, качала головой, усмехалась краешком ярко накрашенных губ и, в отличие от меня, находилась в прекрасной боевой форме.

Дима Власов молча сочувствовал мне, улыбался одними глазами и беспрестанно подмигивал. Он растегнул "молнию" на своем пуховике и привлек к своему горячему телу Ирэн, прикрывая полой куртки ее спину. Ирэн, положив голову на плечо мужа, делала вид, что дремлет.