Дом с золотой дверью

– Но я люблю Викторию! Неужели ты не понимаешь? Чего стоит моя свобода, если я не могу спасти любимого человека?

– Ты не можешь выкупить всех, кто был дорог тебе, когда ты была рабыней.

– Всех – нет. Но я могла бы помочь Виктории. Разве нет человека, которого ты выкупил бы, если бы был свободным? Должен быть кто-то, кого ты безумно любишь.

Во взгляде Филоса появляется такая тоска, что Амара тут же жалеет о сказанном.

– Есть. Сестра, – отвечает Филос.

– У меня не осталось родных. Дидона умерла.

Амара и Филос вглядываются друг в друга. Филос первый отводит глаза.

– Мне все же кажется, что это дурная затея, – говорит он. – Сейчас Феликс тебе ничем не угрожает, но что случится, если ты снова впустишь его в свою жизнь? Если задолжаешь ему столько денег? Ты можешь лишиться всего. Подумай, как он опасен.

Амара проводит по монетам пальцами, но привычное чувство успокоения не наступает. При мысли о том, что ей придется расстаться с этим утешающим богатством – пусть даже ради Виктории, – ей хочется срочно сложить все до единой монеты в коробочку и захлопнуть крышку.

– Ты считаешь меня трусихой?

– Нет! – восклицает Филос. – Что за чушь! Будь Феликс моим господином, мне было бы страшно. Думаешь, я не боялся Теренция? Думаешь, страх прошел после его смерти?

Амара вспоминает о ночных кошмарах, о вечной боли, о грузе, которым наградил ее Феликс. Она чувствует, как ослабевает ее решимость.

– Это проходит?

Феликс не спрашивает, что Амара имеет в виду.

– Я все обдумаю сегодня, – говорит Амара, поднимаясь со стула. Она зла на Филоса, который напомнил ей, как она уязвима. – А завтра сообщу тебе о своем решении.

Глава 4

Мы знаем, что она была в борделе – она низкопоклонничает.

    Сенека Старший. Контроверсии, 1.2

В феврале темнеет рано. Не желая коротать вечер в пустом доме, Амара решает уйти в спальню. Она обходит сад стороной, чтобы не видеть погруженный в тень портрет подруги. Сегодня ей мучительно не хватает Дидоны. Скорбь утраты всякий раз обрушивается на Амару неожиданно. Сидя в постели, Амара обнимает колени руками, будто может удержать горе внутри, не дать ему растечься мерзкими, как нарисованные оленьи кишки, струями.