Обреченные на вымирание

Из-за бетонного забора, тонущего в траве и кустарнике, выглядывали малоэтажные постройки. Андрей двинулся по заросшей, едва угадывающейся в растительности асфальтированной дорожке в сторону отдельно стоящего одноэтажного зданию из силикатного кирпича.

Внутри было темно, пахло сыростью и краской. Под подошвами поскрипывало битое стекло и мелкие камешки. Мы прошли коридором, свернули направо, оказались в помещении со столом, приставленным к нему стулом, шкафом в углу и облупившимися стендами по стенам. Андрей распахнул шкаф, вытащил мой алюминиевый чемоданчик за тем свою черную сумку на молнии.

С вещами мы вернулись к самолету. Почему-то только сейчас я ощутил себя не то чтобы свободным, а не привязанным. Меня ничто больше не удерживало в анклаве. Как говорится, жребий брошен, мосты сожжены. Я словно стоял на вокзале с чемоданом и ждал поезда. Только чемодан и ничего больше. Как же здорово быть «голожопым нищебродом» – выраженице из арсенала молодого наркомана.

– Адьюас диас, – проговорил Андрей, обводя заросший аэродром долгим взглядом.

– Куда?

– Это аэродром под Воронежем. Я тебе говорил.

– Ты говорил, что вроде бы уже там побывали с Гжегошем.

– Говорил. Но мы не все облазили. Главная наша цель остается Энгельс, в Балтимор заглянем транзитом. Пошарим по штабу, горючки нацедим, и дальше в путь.

Глава 5. Стычка

Мы взяли курс на Воронеж. Я удобно устроился в кресле и наблюдал, как удаляется земля, как все на ней мельчает.

– Андрей, у них же есть второй самолет, они кинутся в погоню!

Андрей спокойно улыбнулся:

– Не менжуйся, старичок, все в ажуре. Пока ты выруливал из ангара, я ножичком покромсал баллоны на одномоторнике. Взлететь скоро не смогут. Да и наручники еще надо расковырять.

В очередной раз я восхитился предусмотрительностью моего нового…, наверное, еще пока товарища.

– У них телефон есть, – вспомнил я.

– Что за телефон?

– Стационарный, на проводе.

– На проводе, говоришь? – былая веселость испарилась с лица Андрея. – Рабочий?

– Да.

Разговор на этом угас. Внизу проплывали лоскуты полей, ниточки проселочных дорог, в зеленом море тонули крыши домов. Голубое, доброе небо вбирало в себя все неприятности и тревоги. В душе воцарились мир и покой. Чувствовал я себя превосходно, растекся по креслу в дремотной лени, как разогретый пластилин по баночке.