Обреченные на вымирание

Завал меньше не становился.

В разрушенном подъезде жили старуха и ее больной сын-паралитик трудноопределимого возраста. Его словно изломало чудовище. Оставило мучиться, страдать за какие-то страшные грехи. Когда они возвращались из столовки, бедняга сползал с коляски возле подъезда, затем по ступеням до квартиры шел самостоятельно. Бабка волокла следом инвалидное кресло. Парень двигался коряво, дергано, страшно, цеплялся за стены, перила, казалось, при этом испытывает жуткие страдания. Больно было смотреть, выглядело так, будто на следующем шаге он сложится и уже не поднимется.

Вместо слов он издавал мычание и постоянно закатывал глаза. Таким на Новой Земле точно не место. Будущее должно строиться крепкими, здоровыми особями с розовыми щеками, в здравом рассудке и твердой памяти, энергичными и предприимчивыми.

К тому же у каталки скрипело колесо. Заслышав скрежещущий звук, словно мясник точит нож, я подходил к окну и через занавеску подолгу смотрел вслед печальной паре.

– Долго стоять истуканами будете? – послышался гневный женский голос.

 – Может, уже и поможете?

Мы обернулись. Позади стояла раскрасневшаяся пожилая женщина с растрепанными, крашенными в рыжий цвет волосами. В желтом дождевике, в рабочих рукавицах, она предплечьем вытирала со лба пот.

– Пустое. Сюда бы экскаватор, – проговорил Игнатьич, – да и померли уже там все.

– Какой умный нашелся, – фыркнула она, – вот когда тебя завалит, хоть оборись.

– Вы не откопаете, он прав, – вступился я за соседа. – Мелочь по краям раскидаете, а с глыбами что делать будете, с обломками плит?

– Может, через щель получится вытащить, может, лаз остался.

Болтаю тут с вами, а там люди помирают, – она махнула рукой и зашагала к спасателям.

– Может, правда поможем? – спросил Игнатьич.

– Сам же сказал – пустое.

– Да, но вдруг…

– Не вдруг, – перебил я его, – они жили на первом этаже, все плиты и стены рухнули на них. Да и не жизнь это. Дайте им умереть спокойно. Отмучились они, хватит, – сказал я это с сердцем, громко.

Посмотрел на притихшего Игнатьича, уже тише произнес: – Ты как хочешь, можешь размять кости, а я пас, после вчерашнего еще отойти не могу.

Я развернулся и зашел в подъезд. В квартире раскурил сигарету. Некоторое время без мыслей глядел на город сквозь грязное с потеками окно. Все было другим, брошенным и ненужным. Теперь за Курск возьмется время и когда-нибудь доглодает-таки. Будут ли у нас потомки, кто засвидетельствует его кончину? Подумалось об Андрее.