За стеной сна

Вот всё, что сейчас на нашем столе, он бы полностью отверг. Удивительный феномен.

– Граф, с жиру бесился, – отвечал Жданов.

Алексей Максимович укоризненно посмотрел на него, но ничего не сказал. Через некоторое время они с Бухариным поднялись и покинули стол.

Жданов крикнул вдогонку:

– Куда же вы, товарищи, сейчас будет десерт с чаем! Не уходите.

Бухарин обернулся, что-то процедил сквозь зубы и ушёл не прощаясь.

В этот момент Рогов уже мог предсказать судьбу этого удивительного человека. Над ним висела какая-то чёрно-красная аура.

Впервые довелось ему испытать мистическое откровение. Он поглядел по сторонам и к своему ужасу увидел такие же ауры у множества других пировавших. Писатели и поэты, не зная о своей будущей трагической участи, безмятежно наслаждались жизнью, ели фазанов и пили красное и белое вино.

Пестриков всё махал вилкой, но над ним Рогов ничего особенного не увидел.

Ганс Райен заметил, как изменилось лицо сидящего напротив молодого человека, и тоже посмотрел по сторонам.

– С вами что-то случилось, Вадим? Почему вы так встревожены?

Следователь не ответил на вопрос, потом помолчал и спросил:

– Ганс, вы не хотите выйти на свежий воздух? Здесь что-то душновато.

Райен взглянул на Рогова своими пронзительными стального цвета глазами, кивнул и вытер губы.

– Давайте, здесь, действительно, становится шумно и душно.

Веселье и празднество разгоралось, несмотря на ушедшего столпа пролетарской литературы и любимца партии, ныне работающего главным редактором «Известий».

На губах Жданова гуляла улыбка. Он, по-видимому, блаженствовал. Этот выскочка и надменный тип скоро получит своё. А вот не надо при таком стечении народа анекдоты про товарища Сталина рассказывать. Ещё немного и Бухарчик по-другому запоёт. На Лубянке умеют дрессировать таких краснобаев-соловьёв.

Сентябрь только вступил в свои права, начав осторожно раскрашивать листья в жёлтые и красные тона. Безоблачное небо позволяло рассмотреть свой сундук сокровищ, наполненный бриллиантами и алмазами звёзд.

В небе промелькнул косяк журавлей, улетающих на юг.

– Выхожу один я на дорогу, – блеснул знанием русской классики Ганс.

Слово «дорога» у него вышло нескладно, прозвучав как «торока». Но он ведь и не претендовал на шпиона, внедренного в чужую страну в качестве аборигена. Имел право на мелкие ошибки.

Они вышли из дверей, чуть отошли в сторону. Где-то громыхали трамваи, из открытых окон ресторана доносились шумные голоса подгулявших литераторов.