Илья-богатырь

Иван смутно помнил широкие выжженные степи и стоящие за огромными пустыми пространствами их, будто застывшие облака, горы. Остро он помнил только боль.

Даже отца не помнил, словно видел его во сне, а вот боль – неожиданную, жгучую – помнил.

Помнил, что, когда пришла весть о казнях христиан в Хазарии, отец его – дед Ильи, внешне очень схожий с нынешним Ильей, – сказал:

– Нам возвращаться, братья, некуда! Нет более наших семей, и на рынках невольничьих нам их не отыскать! Надо уходить за Поле великое, в леса, где нас не отыщут хазары и не приневолят.

Там своего часа ждать будем.

Они шли долго, ведя в поводу коней или садясь в седла, скрытно обходя хазарские и аланские посты-сторожи. Однажды на рассвете, когда маленький Иван заснул совершенно обессиленный, отец разбудил его, повернул лицом в ту сторону, где у самого края неба виднелись снежные шапки гор, и приказал молиться. Иван долго читал молитвы, путая славянские, греческие и тюркские слова.

– Смотри! – приказал отец, беря Ивана за плечи и заставляя глядеть на горы.

 – Это наша земля! Там кости наших предков, и мы вернемся! Запомни, что ты видел! Там – наша родина!

Иван смотрел изо всех сил, и вдруг испепеляющая боль согнула его.

Отец приложил к его груди раскаленный в костре медный крест.

– Зачем ты это сделал? – спросил его много лет спустя Иван.

И, совсем уже ветхий, прозрачный от седой старости, отец сказал:

– Ты ведь забыл все! Ты забыл лица матери и сестер, ты забыл всех, кто обижал тебя, ты забыл и бои, и победы, а то утро – помнишь… И все, что ты видел, – помнишь.

Я память твою болью запечатал. И на груди у тебя крест особый! Аджи! Этот крест ты можешь снять только с кожей своей. И помни: здесь мы только живем, а земля наша там, у высоких гор, в стране Каса…

Когда Илье исполнилось семь лет, Иван выжег у него на груди крест аджи – крест равносторонний, древний… И навек запечатал в его памяти, что он – христианин из земли дальней Каса, которую никогда наяву не видел, а во сне она являлась такой прекрасной, что слезы текли из-под опущенных век… И так будет всегда, – думал Иван, – так будет до тех пор, пока не падет проклятая Хазария и мы не вернемся! Но, наверное, и тогда останется память о той боли, которую мы принимаем вместе с крестом и причислением к роду христианскому…»

– Будет разговор долгий… – прервал мысли Ивана безымянный монах.

 – Долгий, а начинать его надобно.

В землянке хныкал проснувшийся Подсокольничек.