Земли родной минувшая судьба

– Худые дела, однако, беда, – прошептал якут, – тойон Боолтуга Тимиреев и его брат Маабыр восстали. И тунгусы с ними. Казаков Федота Калмыка и Лёвку Лаврентьева убили. Сам еле ушёл, видишь, как балысами меня покололи. Три дня отсиживались, однако, достали.

– Вижу. Восстали всё-таки, не мудрено. Давайте его, братцы, в зимовье.

Промышленники осторожно отнесли Дюбсюня в зимовье, положили на лежанку.

– Вот они дела нового воеводы сказываются, – сказал Григорьев. – На горе прислали нам англицгого немца, мать его.

– А годы-то прошлый и нынешний у туземцев не очень выдались, – сказал Козьма Суздалец. – Падёж на лошадей и олений. Не до соболей им.

– Сказывали воеводе о том, а он не в какую, – сказал Григорьев, – ох, и жаден.

В зимовье вошёл Евдоким Козицын.

– Лодка на реке с верху. А в ней, кажись, человек.

Лодку выловили. Человек был жив, четыре стрелы торчали из его тела.

– Кажись, это Федька Васильев, – сказал Козицын.

– Точно он, – сказал Григорьев, – эй, Федька, жив?

Григорьев потряс его, пошлёпал по щекам. Федька открыл глаза.

– Жив, паря? Кто тебя так?

– Якуты.

– Не достреляли тебя, паря, повезло. А друг твой Васька Каретин где?

– Убили.

– Вот, что значить воеводой немца поставить, – с досадой сказал Григорьев, – понесли его, мужики.

– А сообщать ему всё одно надо, Митрий, – сказал Суздалец.

– Сообщим, – пообещал Григорьев. – А недострела надо в Пеледуй к Серёге Степанову, он выходит, все травы знает.

Через несколько дней Дюбсюня Оттуева забрали родичи, а Фёдора Васильева, получившего прозвище Недострел, отвезли в Пеледуй к Сергею Степанову. Там он и пролежал всю зиму.

Казак Никита Свешник ввёл в съезжую избу человека.

Перед Андреем Афанасьевичем Барнешлевым стоял высокий русобородый мужик, его серые глаза спокойно и без страха смотрели на якутского воеводу.

«Не гнётся спина у здешнего народа, – думал Барнешлев, – ни у кого: ни у казаков, не у пашенных крестьян, не у таких вот промышленников.

Андреем Афанасьевичем якутский воевода стал недавно, до этого его звали Вильям Барнслей. Ему пятьдесят три года, он родился в Москве. Отец его английский дворянин Джон Барнслей, мать – ливонская дворянка. Вильям принял православие, стал Андреем Афанасьевичем и был поверстан в сословие детей боярских.