Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Часть пятая

– Ну, – сказал Арамис, – если бы вы не были Фуке, если бы ваш враг не был Кольбером, если бы против вам был только вот здесь стоящий подлый вор, я бы вам сказал – откажитесь… Подобное доказательство уничтожает всякое честное слово; но эти люди подумают, что вы испугались; они бы стали вас меньше бояться; подписывайте, монсеньер!

И он подал ему перо.

Фуке пожал руку Арамису, но вместо копии, которую ему подавали, он взял черновик.

– Нет, не эту бумагу, – живо сказал Арамис. – Она слишком ценна, и вам следовало бы сохранить ее у себя.

– О нет, – отвечал Фуке, – я подпишу на самом акте, собственноручно написанном господином Кольбером. Вот я пишу: «Подтверждаю руку».

Он подписал и сказал:

– Берите, господин Ванель.

Ванель схватил бумагу, подал деньги и хотел было убежать.

– Одну минуту, – сказал Арамис. – Вы уверены, что здесь все деньги? Деньги надо считать, господин Ванель, особенно когда господин Кольбер дает их женщинам. Ведь он не так щедр, наш достойнейший господин Кольбер, как господин Фуке.

И Арамис, читая по складам текст чека, вылил все свое негодование и все свое презрение каплю по капле на негодяя, который в течение четверти часа выносил эту пытку. Потом он приказал Ванелю удалиться даже не словами, а презрительным жестом, как лакею.

По уходе Ванеля министр и прелат, пристально глядя друг на друга, помолчали несколько секунд.

Арамис первый нарушил молчание:

– Ну, с кем вы можете сравнить человека, который, перед тем как сражаться с закованным в доспехи и вооруженным врагом, обнажает грудь, бросает оружие и посылает противнику любезные поцелуи? Прямота, господин Фуке, есть орудие, которым часто действуют мерзавцы против хороших людей, и им удается достигнуть цели.

– Но их действия назвали бы действиями мерзавцев.

– Совсем нет, их назвали бы кокетством честности. Но раз уж вы покончили с этим Ванелем, раз вы лишили себя счастья уничтожить его, отказавшись от вашего слова, раз вы дали против себя единственное оружие, которое может нас погубить…

– О, друг мой, – сказал с грустью Фуке, – вы, как тот учитель философии, о котором нам на днях рассказывал Лафонтен… Он видит тонущего ребенка и произносит ему речь по всем правилам искусства.